Время закрытия и другие истории - Джек Кетчам

Парень поднял очки на нос. Они снова сползли вниз. Затем он глубоко вздохнул, задержал дыхание и положил ладонь на доску.

Он взял нож большим пальцем с одной стороны и указательным и средним пальцами с другой и, как и обещал, начал медленно.

Стук! Стук! Стук!

Затем ускорил темп, и удары стали громче, потому что сила удара увеличилась, и он действительно был хорош в этом, черт, он был очень хорош.

Стук-стук-стук-стук! - а парнишка продолжал говорить: "О Боже, о Боже". Боб был теперь христианином до мозга костей и знал, что для бедного Боба это будет продолжаться вечно, целую вечность, и когда он, наконец, устал пугать парня, прижал кожу между большим и указательным пальцами к разделочной доске так, что парень ахнул, а он сказал:

- Не кричи, Боб, что бы ни случилось, не смей, блядь, кричать.

И Боб не закричал. Боб терпел, как и ожидалось.

Он просто стоял, тяжело дыша, опираясь левым локтем о барную стойку, борясь с болью и, вероятно, на дрожащих ногах, и смотрел на растущее пятно крови между пальцами. Он сунул руку в карман, достал конверт и вскрыл его. Разорвал его с одной стороны и высыпал столовую ложку талька прямо Бобу в лицо.

Боб выглядел удивленным. Он моргал, сбитый с толку.

- Сибирская язва, Боб, - сказал он. - Настоящая, обещаю.

Он взял пакет с деньгами. Вынул из карманов куртки четыре пары свернутых носков, развернул их и разложил поверх денег.

Как будто он только что постирал белье.

- Постарайся какое-то время не дышать, Боб, иди умойся. Эта дрянь проникнет прямо в твои легкие. И ты знаешь, что будет потом. Банка твоя. Ты выиграл ее честно и справедливо. Береги себя. И если ты думаешь, что я плохо с тобой обошелся, а я очень надеюсь, что это не так, то ты бы видел, что я делаю с дамами, черт возьми.

Неважно, поверил ли парнишка ему насчет сибирской язвы, но он был уверен, что у того будет как минимум неприятный момент, учитывая, каким стал город в наши дни.

Он открыл замок, посмотрел направо и налево, бросил ключи в водосточную канаву и, сняв перчатки, вышел за дверь.

Глава 6

Клэр потребовалось некоторое время, чтобы, наконец, набраться решимости и мужества, и Барбара чувствовала то же самое. Поэтому они решили сделать это вместе, и это помогло.

Они стояли перед выходом из метро на Чемберс-стрит в необычно теплый солнечный день вместе с тридцатью другими людьми, рассредоточенными по кварталу, и смотрели из-за полицейских заграждений на далекий участок неба, где всего полтора месяца назад стояли Башни-близнецы.

Запах был резким, сырым, принесенным северным ветром. Он давил на горло. Перегретый металл, плавящийся пластик и что-то еще.

Что-то, о чем она не хотела думать.

Она никогда особо не любила Торговый центр. Он всегда казался ей высокомерным, бездушным, огромным самодовольным храмом денег и власти.

А теперь и она, и Барбара тихо плакали.

Обо всех погибших

В последнее время она много плакала.

Она не знала никого из тех, кто погиб здесь.

Но почему-то ей казалось, что она знала их всех.

Она посмотрела в ярко-голубое небо, омраченное шлейфами бледно-желтого дыма, и повернулась к людям.

Она никогда не видела столько опечаленных лиц.

Пожилые, молодые и даже дети - настолько маленькие, что, по ее мнению, они не должны были даже знать об этом, не говоря уже о том, чтобы стоять здесь, они не должны были расти в условиях, вызванных этим событием. Это было неправильно. Женщина в джинсах и футболке с надписью "Я ЛЮБЛЮ НЬЮ-ЙОРК - ЕЩЕ БОЛЬШЕ" вытирала непрерывный поток слез. Мужчина с портфелем не обращал на это внимания.

Она не увидела ни одной улыбки.

- Пойдем, - сказала она.

На самом деле она это прошептала. Как будто они находились в церкви. И была еще одна странная вещь - тишина. Нью-Йорк был тяжелым и густым от тишины, нарушаемой лишь редкими проезжающими мимо грузовиками, заполненными обломками, и однажды - воем пожарной машины, мчащейся по улицам к месту трагедии. У нее было только одно воспоминание о городе, с которым она могла сравнить это - полуночная прогулка несколько лет назад после рекордного снегопада, настолько сильного, что закрыли все аэропорты, мосты и туннели. Снегопад парализовал город. Она помнила, как стояла одна посреди северной полосы Бродвея и 68-й улицы на нетронутом снегу больше двадцати минут, пока, наконец, вдали не появились фары автомобиля. Она могла бы быть в Вермонте или Нью-Гэмпшире. Вместо этого она стояла на одной из самых оживленных улиц в самом оживленном городе мира. Она помнила, как была восхищена этой новизной, всем этим покоем и тишиной.

Но сейчас все было не так.

Они шли на юг по Бродвею мимо магазинов, в которых продавали плакаты и фотографии башен в рамках, и их взгляды неизбежно притягивались к ним. И они не казались ей вульгарными или даже коммерческими, хотя, конечно, таковыми и были - Нью-Йорк всегда восстанавливался в первую очередь за счет коммерции - они казались ей важными напоминаниями о том, что было. И в этом не было ничего плохого.

Они остановились перед забитым досками и покрытым грязной пылью Чейз-банком, вся широкая поверхность витрины которого была покрыта фотографиями погибших полицейских и пожарных, все эти молодые лица смотрели на них, застыв в вечности. Густая коричнево-белая пыль лежала повсюду. На тротуарах, улицах, поверхностях магазинов и высотных зданий - навесы и даже целые небоскребы поливали из шлангов, пытаясь избавиться от нее.

Это была безнадежная борьба. Место происшествия все еще горело.

Она смотрела на лица людей, проходящих мимо нее. По ее оценке, улыбался лишь один из тридцати.

Они миновали полицейские заграждения, усыпанные цветами.

Витрины были заполнены объявлениями с просьбой о помощи в поиске пропавших без вести. Погибших.

Их фотографиями.

Они прошли мимо ярких детских карандашных рисунков - сердец, пожарных, полицейских, цветов, слов скорби и благодарности.

Они уже долгое время не разговаривали. Она всегда чувствовала себя с Барбарой совершенно комфортно с тех самых пор, как они вместе работали барменшами в деревенском кафе, но сейчас все было иначе. Каждая из них, как ей казалось, была действительно здесь одинока. Все здесь были одиноки.

Ветер поменялся. Зловоние утихло. Но во рту у нее все еще был привкус стали, пыли и пластика. Она была голодна. Она ничего не ела. Но