Восставшие из ада - Питер Эткинс

- Что они найдут там? - спрашивает Джастин Карутиана.

Тот усмехается, его пальцы нервно перебирают край перил.

- Зависит от них. Их маршруты проложены на основе моих... откровенных бесед с их друзьями, врагами, любовниками. Я узнал, что есть люди, которые, казалось бы, ненавидят, но неустанно желают других. Среди них есть те, чье стремление к запретным удовольствиям, разделенное браком или детством, едва не погубило их. Но сегодня вечером я пообещал им анонимность и возможность ощутить вкус исполнения скрытых желаний.

Пока он говорит, из инсталляции слышатся голоса, возгласы восхищенного удивления. После того как входит последний гость, мужчина в комбинезоне закрывает дверь.

- Знаешь, Джастин, я осознаю, что ты никогда по-настоящему не понимал, почему я использовал твои истории и наши ссоры в своем творчестве. Я должен использовать то, что знаю о своей жизни, а ты... ты всегда был ее частью. Важной частью. Я всегда любил тебя, ты должен это знать.

- Как, отец? Как я должен был это понять? Ты никогда не поощрял меня, никогда не хвалил.

- Потакать - манера твоей матери. Я же хочу, чтобы ты был достаточно силен, чтобы получать все удовольствия, которые может предложить жизнь. Испытать все ее чудеса, и чудеса за пределами этого мира. Я давно убежден, что человеческое общение в основном держится на страхе и непонимании.

Они погружаются в гнетущее молчание.

- Думаю, пора начинать игру, - произносит Карутиан. Он поднимает голову и подает знак кому-то, кто стоит на платформе в верхней части зала. Опускается трап, позволяющий ему перейти с помоста в центр инсталляции, где находился большой пустой диск из бронзовых панелей, мертвенно поблескивающих под тусклым светом.

Прежде чем ступить на трап, он сбрасывает обувь и ослабляет галстук. Идя по узкой дрожащей дорожке, он снимает одежду, и, когда его ноги касаются инсталляции, остается совершенно голым. Трап тут же уплывает вверх.

Карутиан обходит диск по периметру. С каждым шагом из-под его ступней вырываются электрические змеи - синие искры впиваются в плоть, оставляя опаленные полосы. На мгновение он останавливается, лицо искажает гримаса. Очевидно, что ему больно, и я уже решаю, что он остановится, но Карутиан продолжает свое шествие.

Инсталляция дрожит. Внутри нее прекращаются вздохи и крики удовольствия. Возникает ощущение ожидания, как будто при подъеме на американских горках. Теперь секции коробки начинают сдвигаться и подниматься. Я с тревогой думаю, как Карутиан соблюдает здесь правила охраны труда и техники безопасности. Не помню, чтобы внутри были поручни или ремни безопасности.

Когда одна секция со скрипом и механическими щелчками начинает менять форму, мы слышим крики, вопли и отчаянные мольбы о помощи и милосердии. Один из мужчин в комбинезоне подбегает к входной двери, чтобы открыть ее, но секция внезапно устремляется к потолку.

В действие приходят скрытые дымовые машины, и Карутиан, очевидно, заранее позаботился о том, чтобы светильники были встроены в стены, поскольку именно из них падают синие лучи, ставшие единственным источником освещения в зале.

Секция проносится вверх мимо нас. Сквозь клубы дыма я улавливаю вонь экскрементов и крови и вижу молодую женщину, стоящую у входа в комнату, которая теперь находилась над пятидесятифутовым обрывом. Она смотрит на меня и протягивает руку. Девушка в нескольких ярдах от нас, и в то же время до смешного недосягаема, но я тоже тяну к ней руки. В следующий момент пол под ней качается, и она падает. Я закрываю глаза и зажимаю уши руками. Но даже тогда слышу звон церковного колокола.

И тогда я начинаю действовать разумно. Я бегу.

Нет, нет. Я имею в виду, что побегу за помощью, на ходу вытаскивая мобильник из кармана, чтобы позвонить... но телефон разряжен и... и я просто бегу. Я оставляю Джастина блевать на мосту и просто убегаю от того, что проникает в наш мир сквозь стены.

Все это пугает меня, а мне не нравится, когда меня пугают.

Газеты в замешательстве. Рассказы Джастина о "Регуляторе сожалений" и работе безвестного французского мастера по изготовлению игрушек их не удовлетворяют. Они больше сосредоточены на безумном художнике и его сыне и выдвигают скандальные предположения о существовании между ними неестественной физической связи. Таблоиды просто размазывают Джастина, обвиняя его в том, что он не предупредил мир о планах отца. В конце концов, он жил в отцовском доме уже несколько месяцев, и конечно же, был в курсе его планов.

Даже последующее самоубийство Джастина ничего не изменяет. Полиция отрицает всякую связь с Лемаршаном, и это справедливо. Ни в студии, ни в доме Карутиана не нашли ни планов, ни схем Лемаршана.

Мне удается сохранить бумагу, которую Джастин дал мне на мосту. Пока он звонит мне в тот последний вечер, я убираю все доказательства моих отношений с Карутианом.

Частью моей платы за эти планы и схемы было его молчание о том, что я наслаждаюсь его сыном, - это было необходимо для того, чтобы Джастин ничего не знал о распутных желаниях своего отца в ту ночь.

У меня до сих пор хранятся чертежи Лемаршана. Когда-нибудь я покажу их вам.

Если у вас будет желание.

Ивонн Наварро

Выживут только слепые

Во время утренней прогулки неподалеку от водоема[84] Виквайя неожиданно обнаружил на земле Песчаный Образ.

Высоко в небе светило солнце, яркое и палящее, и Всевышний благословил этот сезон щедрым урожаем. Мольбы и подношения жителей деревушки не остались неуслышанными Дождевым Облаком, и сезонные осадки были регулярными и устойчивыми, иногда их изобилие становилось чрезмерным, заливая водоем так, что уровень воды в нем поднимался, а ветер напевал сквозь пролом, создавая мелодию, разносившуюся по гладкой поверхности. Именно поэтому Народ назвал это место Апонови - "ветер, дующий через щель". Но все это может измениться в мгновение ока. И непременно изменится, если Виквайя не успеет вернуться, чтобы оповестить остальных Воителей Духа.

Виквайя выпучил глаза, не в силах оторваться от Песчаного Образа: тот переливался и менялся. Невидимая рука, управлявшая красками, была мастером своего дела, и мириады линий оставались точными. Никогда еще за все свои двадцать два минувших лета ему не доводилось наблюдать такого великолепия и сложности. Сочетание текстур и причудливых темных оттенков завораживало, притягивало к себе, и ему не терпелось увидеть, куда же линии пойдут дальше. Слышался ли звук? Было ли это шепотом, побуждавшим его протянуть руку и попробовать прибавить к узору пару собственных линий, приблизив картину к