Восставшие из ада - Питер Эткинс

Существо, которое он всегда считал своим подглядывающим демоном, теперь ухмылялось, как бугимен из детских кошмаров. В памяти всплыл давний эпизод тридцатилетней давности, когда отец обвинял его в том визите: "Это все ты и твои книги!" Конечно, это был он. Конечно, он пришел в этот дом, искал его.

Младенец полз у его колен, волоча за собой плаценту.

- Он был твой, - произнесла Мирей, и если бы она не была мертва, он никогда бы ей не поверил.

За окном подглядывающий наблюдал, но теперь его лицо преобразилось, став похожим на черты Авессалома. Ребенок закричал.

- Будь честна, ты никогда меня не любила, - сказал он ей.

Она выдергивала свои волосы, прядь за прядью. Давление внутри ее тела было слишком велико для хрупкой кожи, и значительная часть кожи головы отрывалась вместе с волосами.

- Раньше любила, - прошептала она.

Именно ее признание в том, что любовь давно угасла, позволило ему поверить, что когда-то она действительно заботилась о нем. Теперь он полностью осознал глубину своей утраты. Из его гладкой кожи начали расти длинные нити, заканчивающиеся острыми крючками. Слезы катились по его щекам, пока подглядывающий освобождался от своего бесполезного существования, а черная дыра поглощала западное небо, словно стирая саму реальность.

Николас Винс

Демонический замысел

- Ты пугаешь меня. А мне не нравится, когда меня пугают, - говорю я. - И, пожалуйста, можем мы перестать бежать?

- У нас нет времени.

Я останавливаюсь. - Джастин, я не сделаю больше ни шага, пока ты не объяснишь мне, что, черт возьми, происходит.

Он оборачивается, замедлив шаг, и видит, что я не следую за ним. Горькая усмешка искажает его губы: - Происходит то, что ад скоро разверзнется, если мы его не остановим.

Мы стоим почти посередине моста через Темзу, за спиной у нас возвышается собор Святого Павла. Наше дыхание превращается в облачка пара в морозном воздухе под светом полной луны. Когда Джастин поворачивается и приближается ко мне, за ним видна электростанция, переделанная в арт-галерею. Время - около одиннадцати часов.

- Послушай, - начинаю я. - Я знаю - твой отец не из тех, кто запросто может по-мужски обнять сына, но то, что ты говоришь... Ты же не всерьез утверждаешь, что он собирается убить десятки людей в полночь? Это какая-то злая шутка, да?

В его взгляде ни намека на юмор.

- Ладно, - пожимаю я плечами. - Значит, он и правда убьет их, и у нас есть всего час, чтобы остановить его. - Я делаю паузу и саркастически усмехаюсь. - А почему не двадцать четыре?

- Что? - он раздраженно хмурится, явно не понимая меня.

- Ну, у Джека[82] было двадцать четыре часа, даже у Дейла и Флэша Гордона[83] - четырнадцать часов на спасение мира.

Мы смотрели этот фильм на прошлых выходных, и чуть со смеху не лопнули от чересчур театральной, преувеличенной актерской игры. Мы встречаемся всего пару месяцев, и это стало нашим первым источником для личных шуток.

- Если бы твой чертов телефон не был выключен, у нас было бы больше времени. Я звоню с шести вечера, пытаясь найти тебя...

Его руки взлетают вверх, как крылья перепуганной птицы, потом в отчаянии безвольно падают вниз, и он шагает прочь. Не пытается узнать причину. Это было бы слишком собственнически. Мы еще не дошли до такой стадии отношений.

Я в несколько шагов догоняю его, вцепляюсь в черное дубленое пальто и разворачиваю. Притягиваю к себе, целую его в губы, а затем прижимаюсь лбом к его лбу.

- Ладно. Извини. Моя вина. Батарея разрядилась. Слушай, я просто не въезжаю в эту историю с твоим отцом. В смысле, почему мы не идем в полицию?

Он отстраняется, и мы торопливо идем к галерее. - Не думаю, что они мне поверят.

- Допустим. Ну, придумай какую-нибудь убедительную ложь.

- Нет, я имею в виду, что они даже не стали бы меня слушать. - Он выглядит смущенным и виноватым.

- Опа... И с чего бы это? - Я скрещиваю руки на груди, уставившись в асфальт.

- Это было еще до того, как я встретил тебя. В прошлом году. Я тогда сидел на веществах и... заявил, что одна из его инсталляций, выставленных в галерее современного искусства - останки реального человека. Замаринованный труп.

- Понятно... Да какое там - ничего не понятно! Зачем ты решил ляпнуть такое в полиции?

- Выбесил он меня.

Джастин откидывает со лба светлые длинные - до плеч - волосы, нервно потирая затылок.

- И как именно, Джастин?

- Разве это имеет сейчас значение? Если мы собираемся его остановить его...

- Получается, я ничего о тебе не знаю... В смысле, ты мне почти ничего не рассказывал о ваших отношениях, и чем больше я узнаю о тебе и твоем отце, выдающемся современном художнике Карутиане Сандерсе, тем больше... тем больше... ну... просто расскажи мне. Пожалуйста.

Он ссутуливается, будто даже становится ниже ростом и, прислонившись к перилам моста, сует замершие руки в карманы.

- Я пришел к нему за помощью. Не появлялся дома несколько месяцев, а потом практически приполз через пару недель после смерти мамы. Было так плохо. Я вдруг понял, что потерял всякую уверенность в себе. Внутри осталась только пустая тьма. А во рту всегда был привкус пепла.

Взгляд его скользит к зданию галереи, и он направляется туда. Я следую за ним.

- Мама всегда умела вытаскивать меня из такого состояния, - глухо продолжает он. - Никогда не понимал, как ей это удавалось, но всякий раз, как меня накрывала депрессия, хватало полчаса разговора с ней по телефону, и у меня появлялись какие-то проблески надежды, какая-то перспектива. Нам даже не нужно было обсуждать то, что меня беспокоило. Мы просто... разговаривали. Она рассказывала мне о моих кузенах и стариках, которым она помогала. Просто о всякой всячине, но после этого я оставался с уверенностью, что все наладится.

- И какое отношение это имеет к полиции? - вырывается у меня.

- Я рассказал отцу о своих чувствах - будто попал в ад алого лотоса из буддийских свитков.

- Это еще что?

- Отчаяние. Настоящее отчаяние. Представь, что ты так сильно вытягиваешь голову вперед, так яростно сжимаешься, что ребра отделяются от позвоночника и разрывают спину, раскрываясь, подобно окровавленному цветку. Это и есть холодный ад кроваво-красного лотоса.

- Бррр. И что он ответил?

- Процедил что-то про "маминого сыночка".

Он замолкает, когда мы сворачиваем на рампу у конца