Пантеон оборотней. Приключения Руднева - Евгения Якушина

– Если Уваров и впрямь замешан в историю, он однозначно поймёт, что бумаги побывали в руках полиции, и спрячет концы в воду. Зачем вы только помешали француженке самой дело замять?!

– Если Уваров замешан, мадам Атталь подвергла бы себя недопустимому риску! – запротестовал Дмитрий Николаевич.

Терентьев в ответ выразительно хмыкнул, а Белецкий насупил брови.

– Она ценный свидетель! – поспешил добавить Руднев.

– Смею напомнить вам, Дмитрий Николаевич, что мадам Атталь – не только свидетель, но и подозреваемая, – холодно возразил Белецкий. – Она была последней, кто разговаривал с Павлом Сергеевичем. У неё была возможность оцарапать ему руку, да и при известной ловкости она вполне могла и вам яд в бокал кинуть.

– По крайней мере к яду в моём шампанском Шарлотта точно отношения не имеет, – заверил Дмитрий Николаевич. – Мне удалось выяснить имя неудавшегося отравителя.

И Руднев рассказал друзьям семейные тайны Каменских, по глупому стечению обстоятельств, едва не стоявшие ему жизни. Терентьева эта история развеселила, и он не отказал себе в удовольствии в волю понасмешничать, а Белецкий же, напротив, сделался ещё мрачнее.

– Дмитрий Николаевич, вы слишком легкомысленны в отношении женщин и недооцениваете их потенциальную опасность, – с хмурой назидательностью заявил он. – Если очарованная вами юная графиня едва не убила вас, то чего следует ожидать от матёрой авантюристки! Я считаю, что вам следует прекратить общение с мадам Атталь. Она для вас опасна!

– Поздно, Белецкий! – рассмеялся Руднев. – Я пообещал нарисовать её портрет, и завтра она придёт ко мне на сеанс.

Тут уж и сыщик взъерепенился и принялся пенять Дмитрию Николаевичу, что негоже ему устраивать себе творческие каникулы, когда они только-только преступили к делу. Руднев не стал на это отвечать и перевёл разговор на свои находки в портфеле Уварова, а именно на записку с адресом конспиративной квартиры сыскного отделения. Коллежский советник помрачнел.

– Я не знаю, кто из агентов сейчас этой квартирой пользуется, – сказал он. – Выясню через Аркадия Францевича… Вот ведь! Выходит, кто-то из наших в этой истории замарался!

Руднев не согласился:

– Рано вы такой вывод делаете, Анатолий Витальевич. Мы пока ничего про делишки Уварова не знаем, разве что про взятки. Может, он никакого отношения к заговорщикам не имеет. И записки все эти его – совсем другая история.

– Слишком уж он часто в зону нашего внимания попадает, – покачал головой сыщик. – И потом, все эти шифры, даты, святые лики в окне задрипанной лавчонки. Нет, Дмитрий Николаевич, тут дела посерьёзнее, чем махинации с казёнными поставками.

– Однако я не заметил, чтобы Ютенштайн как-то уж особенно остро отреагировал именно на упоминание книжной лавки, – заметил Белецкий в поддержку мнения Руднева.

Но Дмитрий Николаевич сам от этой ремарки отмахнулся.

– Про лавку я в самом конце сказал. К тому моменту аптекарь уже сам не свой был. Мы могли и не заметить его реакции. Нужно нам, господа, сопоставить наши наблюдения и попытаться понять, что именно в моей байке вывело аптекаря из себя.

Предложение Руднева было единогласно поддержано, но его пришлось отложить, поскольку к тому моменту они уже подъезжали к Гнездниковскому.

Коллежский советник оставил товарищей дожидаться в своём кабинете, а сам направился с докладом к Аркадию Францевичу. Друзья хотели пойти с ним, чтобы выступить свидетелями в истории с рукоприкладством, но Терентьев наотрез отказался, заявив, что тут речь о подозрении в должностном проступке, и такой разговор до́лжно вести с начальством один на один.

Покуда коллежский советник отсутствовал, Белецкий рассказал о результатах их с Терентьевым изысканий.

О заговоре написали пять московских газет, и, по неточным данным, около пятнадцати человек – журналистов и редакторов – оказались замешанными в историю. Семь человек из этого числа были на данный момент мертвы. Двое вроде как стали жертвами лихих людей: одного зарезали при ограблении, а второго – за отказ платить проститутке отлупил сутенёр с подручными, да так, что жадный блудник скончался в больнице, не приходя в сознание. В обоих случаях убийц поймать не удалось.

Ещё трое, включая того, о ком раньше рассказывал приятель Белецкого, умерли, что называется, при невыясненных обстоятельствах, допускающих возможность насильственной причины.

Погибшего под трамваем, по словам некоторых очевидцев, толкнул под колёса какой-то таинственный злодей. Версия эта была ненадёжной, поскольку иные свидетели ничего такого не заметили, а те, что упирали на преступление, описывали убийцу в лучших традициях дешёвых криминальных рассказов: де, был душегуб одет во все чёрное, с чёрной бородой и в чёрных очках, совершил он свое безбожное дело, сатанински расхохотался и скрылся на поджидавшем его чёрном экипаже, запряженном чёрной кобылой, которой управлял, понятное дело, такой же чёрный возница.

Другой бедолага сверзился с лестницы и сломал себе шею. Особых причин подозревать в этом происшествии убийство не было, но и тут всплыли россказни про чёрного человека, которого якобы видели выбегавшим из подъезда после случившегося там несчастья.

Третий из числа таинственно погибших отравился подделочным коньяком, что тоже само по себе из рук вон выходящим инцидентом по нынешним временам не являлось. Из-за сухого закона народ, что победнее, принялся пить всякую бурду, от которой нередко и помирал. Однако осмотр квартиры покойного давал основания предполагать, что бражничал он не в одиночестве, и что его собутыльник, когда журналист начал кончаться, скрылся вместо того, чтобы позвать на помощь.

Две оставшиеся смерти ничего подозрительного в себе не имели. Один писака, много лет страдавший чахоткой и дошедший до последние стадии болезни, скончался от горлового кровотечения. Второй – пропорол ногу ржавым гвоздём и умер от столбняка.

Помимо семерых почивших ещё двое оказались в сумасшедшем доме, один с белой горячкой, а другой с внезапно проявившимся ранним слабоумием (устар. шизофрения). Ещё один был арестован охранкой из-за обнаруженного у него в доме склада запрещённой литературы. Давать какие-либо показания арестант отказывался, а недавно и вовсе объявил частичную голодовку и теперь держался на одной воде. Ещё четверо газетчиков спешно уехали из Москвы. Их места пребывания были неизвестны и всякие попытки их установления пока успехом не увенчались.

Что касалось источника информации, то во всех пяти редакциях повторяли одну и ту же историю. Дескать местная звезда скандальных репортажей внезапно объявляла, что располагает эксклюзивными сведениями о заговоре государственного масштаба с немецкими корнями. Делиться информацией, а также называть своего осведомителя, журналисты наотрез отказывались, намекая на грозящую им и их источнику опасность со стороны остававшихся на свободе злоумышленников. Журналисты требовали зарезервировать под них полосу и подавали материал в печать в последний момент. Публикацию аналогичных статей в других изданиях репортёры объясняли непредвиденной утечкой и обещали,