Пантеон оборотней. Приключения Руднева - Евгения Якушина

пропущу… Итак, я заявил, что Профессор Шлау нашёл книгу, – Руднев написал на одном листке Шлау, а на другом несколькими быстрыми штрихами изобразил раскрытую книгу. – Дальше я обвинил профессора в предательстве, – Дмитрий Николаевич взял ещё один лист, на котором написал: «Шлау – предатель».

– Потом вы упомянули Киршнера как покупателя книги, – подхватил Белецкий.

Руднев выложил в ряд ещё два листа: «Киршнер» и «Книга продана Киршнеру».

– Вы сказали, что она продана вчера, – уточнил Терентьев.

Дмитрий Николаевич подписал на последней записке дату.

– Вы уточнили, что свидетелем сделки был агент. Это важно, как думаете? – снова заговорил Белецкий.

Руднев пожал плечами и написал на новом листе: «Агент при сделке».

– Пусть будет… Дальше я упомянул барона фон Глука, назвав его финальным покупателем.

– Вы назвали его наиболее вероятным покупателем, – педантично поправил Белецкий.

– Это важно, – согласился Дмитрий Николаевич и на столе появился листок с надписью: «Фон Глук – покупатель», под которой красовался жирный знак вопроса.

– Вы аргументировали свою гипотезу тем, что в Москве находится адъютант барона, – продолжил Белецкий.

– Под чужим паспортом, – вставил сыщик.

Дмитрий Николаевич на секунду задумался и разнёс два факта, касающиеся адъютанта, на два разных листа, на которых нарисовал профиль Багратиона и подписал: «В Москве» и «Под чужим паспортом». На следующем листе он написал дату «15 мая», а потом на ещё одном опять изобразил Багратиона и подписал «Уезжает 15 мая с добровольцами».

– Вы сказали, что книга окажется в Германии, – подсказал Белецкий.

Руднев снова нарисовал книгу и обвёл её абрисом, в котором угадывался контур германской границы.

– И вы поддели Ютенштайна, заявив, что оттуда ему книгу не достать, – припомнил Анатолий Витальевич.

Дмитрий Николаевич снова задумался, но на этот раз новой записки делать не стал, а пририсовал к силуэту Германии мощный амбарный замок.

– И наконец, лавка в Панкратьевском переулке, – проговорил Руднев, рисуя витрину с открытками, на двух из которых угадывались святые лики.

– Про святых вы ничего не говорили, – заметил дотошный Белецкий.

– Но это не мешает Ютенштайну про них знать, – возразил Дмитрий Николаевич. – Если лавка для него имеет значение, то и прориси тоже.

Друзья разложили листы на столе в порядке, соответствующем повествованию Руднева, и принялись обмениваться своими наблюдениями. Наконец, Белецкий резюмировал:

– Ютенштайн начал терять самообладание с первых слов Дмитрия Николаевича. Значит, его задели либо упоминания книги, либо профессора Шлау, или и то, и другое. Хорошо бы переговорить с аптекарем ещё раз…

Договорить Белецкий не успел. В дверь кабинета просунулась голова дежурного, который, извинившись, вызвал Анатолия Витальевича к телефону.

– Звонят их высокородию, – пояснил он. – Я доложил, что они отсутствуют. Тогда велели позвать его помощника. Говорят, очень срочно.

Терентьев сердито буркнул и вышел вслед за дежурным.

Когда через пару минут он вернулся, на нём не было лица.

– Что случилось? – спросил Руднев, чувствуя, как сжимает виски от дурного предчувствия.

Анатолий Витальевич опустился на стул и провёл рукой по глазам, словно отгоняя наваждение.

– Они сбежали, – произнёс он не своим голосом. – Ютенштайн и остальные трое…

– Как? – выдохнул Руднев.

– Их вывел Фролов.

– Фролов?! Но почему?! Как он это объясняет?!

– Никак не объясняет, – голос сыщика опустился до хриплого шёпота. – Алексей Степанович стрелялся.

– Мёртв? – в гробовой тишине спросил Белецкий.

Коллежский советник помотал головой.

– Жив… Не смог, слава богу, грех такой учинить… Но челюсть себе разнёс. Чуть кровью не захлебнулся. В больнице он. В беспамятстве.

Глава 19

В Бутырском замке коллежского советника и его спутников встретили враждебно. Несмотря на предъявленные Терентьевым открытые листы, их не пустили дальше помещения, предназначенного для свиданий с заключёнными, куда к ним вышел один из старших офицеров и в резких выражениях потребовал убираться вон. Проявив чудеса дипломатичности и деликатной настойчивости, Анатолий Витальевич добился-таки разговора с тюремным врачом.

Молодой доктор вышел к ним только через четверть часа. Он утратил своё сходство с жизнерадостным румяным Купидоном и теперь выглядел подавленным и ошеломлённым.

Сперва он отвечал на вопросы скупо и односложно, но постепенно разговорился, имея, видимо, неодолимую потребность разделить хоть с кем-нибудь своё смятение. По тому, как то и дело убыстрялась его речь, по бившейся на виске жилке и по едва заметной дрожи пальцев, которую врач унимал, сцепляя руки в замок, было понятно, насколько он потрясён. Как всякий тюремный врач, этот молодой человек повидал многое, и его сложно было пронять проявлениями бесчеловечной жестокости и отчаянного безбожия, в том числе попытками самоубийства, фатальными или пресечёнными. Но необъяснимое должностное преступление и последующая за ним попытка свести счёты с жизнью интеллигентного, всеми уважаемого и до сего прискорбного происшествия безупречного помощника начальника тюрьмы доктора оглушила.

Из рассказа молодого врача вырисовывалась следующая картина.

Выставив Терентьева и его товарищей, Фролов направился в лазарет выяснить состояние пострадавшего Ютенштайна. Аптекарь к тому времени пришёл в себя, и каких-либо симптомов серьёзной травмы у него не наблюдалось, однако арестант был настолько подавлен, что даже проявлял признаки помутнения разума. Доктор указал на этот факт Алексею Степановичу и по требованию надворного советника оставил их с Ютенштайном наедине. Разговор начальника тюрьмы с арестантом длился не более пяти минут, после чего Фролов ушёл. Ничего необычного в его поведении или внешнем виде доктор при этом не заметил.

Последующие события, вплоть до вызова в залитый кровью кабинет Алексея Степановича, молодой человек знал с чужих слов.

Выходило так, что Фролов вернулся к себе и кому-то телефонировал, предположительно, сообщнику сбежавших заговорщиков, который обеспечил беглецам экипаж. После он велел собрать всех членов капитула, включая Ютенштайна, вместе с личными вещами и при верхней одежде в допросной. Спустя полчаса с дозволения помощника начальника тюрьмы во двор Бутырского замка въехал крытый экипаж с занавешенными окнами, который сопровождали три человека в жандармской форме. В него препроводили членов Капитула, и экипаж увёз арестантов в неизвестном направлении.

Вопрос о бумагах, возникший у дежурных, был закрыт Фроловым в приказной форме, что хотя и удивило охрану, возражений не вызвало по причине непререкаемого авторитета надворного советника, а также особой секретности, изначально введённой в отношении всего, что касалось четырёх заговорщиков.

Подозрение о побеге возникло лишь только после того, как в кабинете помощника начальника тюрьмы прогремел выстрел, и выбившие запертую изнутри дверь охранники обнаружили Алексея Степановича лежащим в кровавой луже с браунингом в руке.

По свидетельству доктора, ранение Фролова было несмертельным, но делать какие-либо прогнозы о перспективах и сроках выздоровления надворного советника, а также последствиях травмы, эскулап не решался. Он предполагал, что надворный советник сунул дуло браунинга в рот, но, к счастью, в