Пантеон оборотней. Приключения Руднева - Евгения Якушина

– В жизни он выглядит не так пугающе, – отозвался Дмитрий Николаевич и отложил карандаш.

– Хотите сказать, что нарисовали реального человека?

– Да, Белецкий, ещё какого реального! Это пятый из моего чёрного списка – барон Птолемей Вольфович фон Клебек. Или, как он предпочитает себя называть, Веремей Вольгович.

Тут в кабинет вернулся его хозяин.

Анатолий Витальевич имел то выражение лица, какое бывает у человека, попавшего в крушение поезда или угодившего под обрушившийся дом, но случайным образом не получившего ни единой царапины.

– Аркадий Францевич не сомневается в том, что применение мною силы в отношении подследственного было оправдано соображениями моей и вашей безопасности, – заявил он в ответ на немой вопрос друзей. – Он позвонит Фролову и уладит дело… А ещё… свяжется с Мясницкой41 полицейской частью…

– Зачем? – не понял Руднев.

– Чтобы выяснить, нет ли у них для меня вакансии околоточного. Он озаботился этим вопросом после того, как я рассказал ему про портфель интенданта.

Коллежский советник замолчал и принялся с крайне сосредоточенным видом перекладывать с места на место бумаги на столе. Было очевидно, что у него есть, что ещё рассказать, но решиться на это он никак не может.

Руднев выждал уважительную паузу и надавил.

– Что сказал Аркадий Францевич на счёт агентурного адреса? Кто им пользуется?

Не отрываясь от своего бессмысленного занятия, Терентьев ответил непривычно глухим и бесцветным голосом.

– Адрес числится за Аркадием Францевичем.

Сыщик престал суетиться и посмотрел на друзей каким-то потерянным, почти затравленным взглядом.

– Он как-то объяснил ту записку? – осторожно спросил Дмитрий Николаевич.

– Нет. Сказал, что разговор окончен. А потом сразу куда-то уехал…

Терентьев снова вцепился в папки на своём столе, так будто они были для него обломком корабля, который давал надежду на спасение в пучине недобрых подозрений. Он передвинул бумаги туда-сюда, а потом в сердцах шарахнул ими по столешнице и зарычал.

– Что же это, чёрт возьми, такое происходит?! Кто-нибудь может мне объяснить?!

– Уверен, всё выяснится! – попытался успокоить коллежского советник Руднев. – Аркадий Францевич не может быть замешан! В конце концов, кто-кто, а он точно сумел бы спрятать концы в воду так, чтобы выгородить себя. А тут такое основание для подозрения – его агентурный адрес!

– Но ведь и про операцию с Белецким тоже имела место утечка! – не мог успокоиться сыщик.

– Может быть, я сам допустил ошибку и провалился, – тут же вставил Белецкий.

– Или источник утечки – Рихтер-Судейкин, – подхватил Дмитрий Николаевич.

– Почему же тогда Аркадий Францевич ничего мне не объяснил? – вопрос очевидно был не риторический, Терентьеву и впрямь требовалось, чтобы друзья своими аргументами разбили бы в дребезги мучившие его подозрения.

Анатолий Витальевич относился к главе московской сыскной полиции с глубоким уважением и никогда не допускал и тени сомнения в порядочности своего начальника. Они не были друзьями, зачастую между ними возникали разногласия и споры. Порой Кошко проявлял демонстративную строгость и жёсткость в отношении самостоятельного и даже что строптивого подчинённого, которого тем не менее сам же выдвинул в свои помощники. Терентьев в ответ иной раз артачился и вступал в препирательства, но в итоге всегда шёл на компромисс. Он безусловно прощал Аркадию Францевичу чрезмерную принципиальность и требовательность в отношении себя, а случись, принял бы и более существенное проявление главенства.

Причина такой лояльности заключалась не только в том, что коллежский советник искренне чтил Кошко как блестящего сыщика и руководителя. Анатолий Витальевич преклонялся перед мужеством и волей этого человека, которому хватило решимости взять в свои руки московский сыск в тот критический момент, когда благодаря предшественнику Кошко словосочетание «московский сыщик» сделалось именем нарицательным, обозначающим бесполезность, продажность и мздоимство. Аркадий Францевич возглавил разваливающееся управление и за год вытравил из него гниль, а честным служакам вернул самоуважение.

В тот самый момент, когда Терентьев, не способный более терпеть развращённую деградацию сыскной полиции, подал прошение об отставке, питерский варяг с рижскими корнями дал ему слово, что восстановит честь сыскного управления и попросил порвать заявление. Анатолий Витальевич поверил и остался в полиции, а Кошко сдержал своё слово. С тех пор Терентьев питал к своему начальнику глубочайшую благодарность и за то, что не потерял службу, без которой не мыслил своей жизни, и за то, что снова смог смотреть в лицо обывателям, не краснея и не пряча глаза.

Убеждённость коллежского советника если не в безупречности, то уж точно в исключительной честности Аркадия Францевича была настолько глубока и до последнего дня непоколебима, что теперь зародившееся в нём подозрение было для Анатолия Витальевича в буквальном смысле слова непереносимым.

– Почему он ничего не объяснил? – повторил сыщик упавшим голосом.

– А зачем Аркадию Францевичу что-то объяснять? Хотя адрес числится за ним, у него самого подтверждаемое свидетелями инобытие (устар. алиби), – рассудительно заявил Белецкий.

Руднев с Терентьевым уставились на него с недоумением.

– В записке значился интервал времени с полудня до четверти первого дня или с полуночи до четверти первого ночи. Днём в это время Кошко проводит совещание здесь или ездит к полицмейстеру, а ночью… Насколько я слышал, Аркадий Францевич примерный семьянин… Так что его супруга и прислуга наверняка подтвердят его присутствие дома.

Аргумент был абсолютно в духе Белецкого – логичный и беспристрастный, но Терентьева он очевидно не успокоил. Видя это, Руднев решил зайти с другой стороны.

– Анатолий Витальевич, представьте, что про засвеченного агента и про сомнительную конспиративную квартиру вы бы узнали от ротмистра Толстого. Вот заявился бы Пётр Кириллович к вам и выложил бы всё, обвинив Аркадия Францевича в преступном сговоре с неизвестными злодеями. Что бы вы ему сказали?

– Сказал бы такое, что вам, господа, говорить не буду, чтобы не оскорблять ваших ушей, – буркнул сыщик.

– Ну, это понятно, а чем бы вы своё несогласие с выводами ротмистра аргументировали?

– Тем, что нет никаких прямых доказательств вины их высокородия. Что все выводы Петра Кирилловича – не более, чем субъективная трактовка. И что Аркадий Францевич порядочнее, чем вся их «табуретная кавалерия»42 вместе взятая.

Коллежский советник заметно повеселел, и к нему вернулись его обычные уверенность и энергичность.

– Ладно, господа, – деловито произнёс он, – хватит воду в ступе толочь. Вы, Дмитрий Николаевич, помнится, предлагали подумать над тем, чем вам удалось аптекаря раздосадовать. Давайте-ка сделаем это по горячим следам, пока в памяти не затёрлось.

Руднев с Белецким подсели к столу Анатолия Витальевича, и Дмитрий Николаевич взялся за карандаш.

– Я постараюсь воспроизвести всю свою басню и буду отмечать ключевые моменты, – сказал он, – а вы, господа, поправляйте меня, если я что-то