Пантеон оборотней. Приключения Руднева - Евгения Якушина

клюнула. В лавку заявился некто, в ком позже по описанию я узнал полковника Уварова, главу Кавказского окружного интендантского управления. По свидетельству агента он был крайне озадачен моей запиской, снял её и забрал с собой. Однако сюда полковник не явился, зато ещё несколько раз в течение недели прохаживался мимо витрины.

Стало очевидно, что Уваров является тем, с кем состоял в сговоре изменник, засевший в моей комиссии, и теперь интендант ожидал новых посланий, но, вероятно, моё вмешательство не осталось незамеченным искариотом, и он залёг на дно.

Тогда я решил предложить Уварову новое rendez-vous (фр. встреча). Я знал, что он постоянный участник журфиксов43 у Каменских, и оставил записку, что жду окончательного решения, которое он должен написать на «Чаше Купидона».

– На чём? – озадачено переспросил Руднев, который уже предполагал, как должны были развиваться события дальше, но упомянутая «Чаша Купидона» выбивалась из его стройной гипотезы.

– На «Чаше Купидона», – повторил Граббе. – Вы же, Дмитрий Николаевич, тоже бываете у Каменских. Неужели не знаете про неё? Это кадушка с этакой лопушистой пальмой, что в дальнем углу зимнего сада стоит. На ней пишут тайные признания в любви и даже свидания назначают с её помощью. От того и название у неё такое.

Невзирая на серьёзность момента, Терентьев с Белецким не удержались от улыбок в адрес откровенно растерянного Дмитрия Николаевича.

– Первый раз об этом слышу, – буркнул он, сердито покосившись на друзей. – Что было дальше, Михаил Николаевич?

– Уваров забрал и эту записку, – продолжил свой рассказ чиновник особых поручений царской канцелярии. – В течение всего приема в доме графа я не выпускал полковника из вида, и когда он направился в зимний сад, последовал за ним. Я видел, как он написал что-то на кадушке, незаметно для него пробрался к ней и посмотрел. Это были номера фрагментов, указанные цифрами и соответствующие дням почитания Михаила Улумбийского и Райко-Иоанна Болгарского с вопросительным знаком в конце. Думаю, интендант интересовался либо ценой, либо возможностью получения обоих фрагментов. Я догнал негодяя у выхода из зимнего сада и потребовал объяснений. Он стал отнекиваться и обвинять меня в провокации. Я сказал ему, что доложу о случившемся, и ему не избежать разбирательств, но, если в нём осталась хоть капля совести, он должен назвать мне имя предателя, тем самым избавив честных людей от незаслуженных подозрений. Уваров заявил, что должен подумать и просит у меня время до окончания вечера. Я согласился, но, как вам известно, вечер закончился трагически и, воспользовавшись переполохом, Уваров скрылся.

Граббе тяжело вздохнул, вынул часы, щелкнул крышкой, взглянул и закончил.

– Сегодня я выезжаю в Петроград для доклада начальнику канцелярии. До поезда осталось три четверти часа. То есть я могу уделить вам, господа, ещё от силы пятнадцать минут.

– Что было в тот параграфе, который пытался заполучить Уваров? – спросил Руднев.

Действительный статский советник покачал головой.

– Я не могу вам этого сказать. Это государственная тайна. Поймите меня, господа, я и так рассказал вам больше, чем имел право и…

– Хорошо, – перебил Дмитрий Николаевич. – Тогда просто скажите «да» или «нет». В этом параграфе говорится о местоположении будущих заводов. Так?

Граббе переглянулся с Кошко, и тот пожал плечами, как бы говоря: «Меня не спрашивайте».

– Откуда вам это известно, Дмитрий Николаевич? – вместо ответа спросил чиновник особых поручений.

– Значит, да, – заключил Руднев и объяснил. – Я нашёл в бумагах Уварова кадастровые списки. Взгляните, Михаил Николаевич, – он протянул Граббе копию листка из интендантского портфеля. – По моему предположению, полковник намеревается провернуть спекуляционную аферу – выкупить по сдельной цене помещичьи земли, которые запланированы под заводы, а потом продать их вашей канцелярии втридорога… Так что скажете? Кадастры совпадают?

Граббе внимательно просмотрел копию интендантского списка.

– Вот ведь сволочь! – прошептал царедворец, присовокупив к высказанному пару словечек, кои не были в ходу среди придворной знати. – Совпадают!.. Я могу забрать эту бумагу?

– Разумеется, – ответил Руднев и снова спросил. – Вы рассказывали о своем расследовании князю Вяземскому?

– Нет. Только Аркадию Францевичу, ну, и теперь вам.

– А мог ли Павел Сергеевич каким-то иным образом узнать об утечке в вашей комиссии?

Граббе задумался.

– Я не знаю, в чём именно состояла служба его сиятельства, но предполагать могу. И если основываться на этих моих предположениях, возможно, князь, так сказать, охранял тайну нашего проекта от иных любопытных глаз. Если это так, он мог узнать об измене и вести своё расследование, вытягивая ниточку за другой конец.

Действительный статский советник снова взглянул на часы.

– Ещё несколько вопросов, – поспешно произнёс Руднев. – Вам что-то говорят имена профессор Шлау, барон фон Клебек и старший советник Министерства иностранных дел Остроградский?

Михаил Николаевич неопределённо повёл плечами.

– Мы знакомы, но не более. По службе никогда не пересекались. В личном плане тоже. Да! Все они были на том злополучном вечере у Каменских. Впрочем, вы это и сами знаете.

– А про заговор профессора Вер-Вольфа что можете рассказать? Вы ведь со стороны канцелярии вопрос его разоблачения курировали. Так в газете было написано.

– Это полный вздор! Я не имел к этой нелепой истории никакого отношения и сам узнал о ней лишь из прессы. Подозреваю, что весь этот заговор – не более чем газетная утка.

– Ещё вопрос, – Дмитрий Николаевич впился в чиновника царской Канцелярии пристальным взглядом. – Вы сказали, что только трое могут быть предателями, поскольку только им и вам известны принципы шифрования документа. Подумайте, Михаил Николаевич, кому-нибудь из них могло бы подойти прозвище «Мизинец»? У нас есть основания предполагать, что изменник скрывается под этой кличкой.

Граббе нахмурил лоб и зашевелил губами, видимо перебирая в памяти, всё, что могло хоть как-то навести его на мысль.

– Может, увечье? – стал подсказывать Руднев. – Или маленький рост? Или привычка носить на мизинце длинный ноготь? Или перстень?

Михаил Николаевич развёл руками.

– Единственное, что приходит мне в голову, – горько усмехнулся он. – Это то, что я младший из пяти братьев.

– Мне это тоже приходило в голову, – признался Дмитрий Николаевич. – Но пока я склонен снять с вас подозрения.

Граббе замер, очевидно не зная, оскорбиться или воспринять слова Дмитрия Николаевича за шутку, а тот, не обращая внимания на произведенный его откровенностью эффект, попросил.

– Напишите нам, пожалуйста, имена этих троих. Обещаю, что репутации честных людей мы не навредим, и, бог даст, сможем уберечь их от лишних неприятностей.

Поколебавшись несколько секунд, действительный статский советник вынул записную книжку, вечным пером написал в ней три имени, аккуратно вырвал лист и передал Рудневу. В последний момент рука его замерла.

– Вы, Дмитрий Николаевич, спрашивали меня,