Пантеон оборотней. Приключения Руднева - Евгения Якушина

Помощник начальника тюрьмы помолчал, а потом сказал значительно менее натянуто, но всё равно ещё крайне недружелюбно.

– Вашими бы устами да мёд пить, Дмитрий Николаевич! Однако у меня есть все основания считать, что ваши действия причинят больше вреда, чем принесут пользы. Преступление, которое вы пытаетесь дознавать, лежит в какой-то необъяснимой темной области. И пока все попытки разбирательства лишь усугубляют ситуацию.

– Но это не значит, что эти попытки стоит прекратить, – мягко, но с нажимом возразил Руднев. – Преступное деяние является фактом независимо от того, понимаем мы его суть или нет! Вы боитесь последствий действия, но какими будут последствия бездействия? Очевидно, более серьёзными, опасными и непредсказуемыми! Уверен, вы это тоже понимаете. Так помогите нам действовать, но действовать осторожно, с учётом известных вам фактов.

Покуда Руднев вёл разговор, Анатолий Витальевич успел остыть и взять себя в руки. Он шагнул к помощнику начальника тюрьмы и протянул ему руку.

– Алексей Степанович, я прошу простить мне мою резкость! Сожалею, что разговор наш куда-то совсем не туда вывернул… Давайте ещё раз попробуем! Мы нуждаемся в вашем содействии и помощи. Содействие нам нужно в том плане, что вы не станете препятствовать нашему разговору с участниками заговора, а помощь ваша нужна с точки зрения сведений, которыми вы можете поделиться. Нам любая мелочь важна. Со своей стороны обещаю, что и ваши рекомендации без внимания не оставлю. Большего, уж простите, обещать не могу.

Лицо Фролова просветлело.

– Знаете, Анатолий Витальевич, как вас уголовные называют? – улыбнулся он, пожимая протянутую руку. – «Легавый, да не блохастый». Это в таком смысле, что они вас порядочным человеком считают. Мало о ком из полиции от них такое услышать можно.

После этого помощник начальника тюрьмы открыл несгораемый шкаф, вынул оттуда папку без грифа и передал коллежскому советнику.

– Вам нужно ознакомиться с этими материалами прежде, чем вы станете заговорщиков допрашивать. Сам я разбирательству по изложенным здесь фактам хода не даю. Прочтёте, поймёте почему, – сказал он.

Друзья принялись вчитываться, а Фролов тем временем повелел принести чаю. Спустя полчаса картина туманного заговора Вер-Вольфа пополнилась ещё несколькими необъяснимыми и тревожными деталями.

В Бутырском замке сидели четверо участников Капитула, самые незначительные в чинах и социальном положении: почтовик, учитель гимназии, преподаватель инженерного училища и аптекарь, который в свете ранее открывшихся друзьям обстоятельств, представлял для них особый интерес.

В соответствии с рассказом таинственного и могущественного Виктора Леонидовича все они, оказавшись в Бутырке сразу после операции в Лисьем замке, полностью отвергали всякие обвинения, а после первых же публикаций в один голос начали каяться, повторяя истории из газет. Тогда же началась цепь странных событий, задокументированных Фроловым.

Началось всё с того, что каким-то образом у всех четверых обнаружились газеты со статьями о заговоре, которые по понятным причинам никак не должны были попасть им в руки. Официальное дознание обвинило в попустительстве, а то и в продажности одного из надзирателей. Но внутреннее тюремное расследование, основанное в большей мере на слухах и сплетнях, и потому не считающееся достоверным, пришло к иному выводу. Получалось так, что газеты были переданы через заключённого анархиста, с которым сидящие в одиночках заговорщики встречались во время общих прогулок. Анархист от обвинения открещивался, и обыск в его вещах ничего не дал.

На всякий случай подозреваемого тоже перевели в одиночку, где через сутки нашли едва живым с разбитой головой. По всему выходило, что имел место несчастный случай: анархист упал и ударился об угол стола, но слух пополз, что анархиста избили надсмотрщики. Каким-то образом история просочилась сквозь тюремные стены и всколыхнула недовольство среди демократически настроенных личностей, а в нескольких левых изданиях появились призывы ответить кровью за кровь.

Опасное брожение вроде как удалось быстро нейтрализовать, но тут один из надзирателей подал рапорт, в котором признавался в избиении анархиста, а после заявил, что в порыве раскаяния написал открытое письмо в газету, где обличал жестокость и мздоимство тюремной администрации. Охранка кинулась в названную редакцию, но там ни о каком письме ничего не слышали. Проверка других газет дала тот же результат. Возникло подозрение, что надзиратель возвёл на себя напраслину. Его отправили на медицинскую экспертизу, и психиатр диагностировал у того истерическое расстройство.

Казалось бы, история на том и закончилась, но тут бывшие сокамерники пострадавшего анархиста внезапно сдали его тайник, в котором обнаружилось с десяток газет со злосчастными статьями. Тайник этот оказался в матрасе, который до того тщательно проверяли, но заключённые в камере клялись, что до заначки дела не имели. Так и осталось невыясненным, подложили газеты или проворонили при первом обыске.

Тем временем самих заговорщиков подвергали бесконечным допросам. Протоколы было поручено вести штатному тюремному письмоводителю, служившему уже не первый год и отличавшемуся особой благонадежностью. В один из дней писарь на службу не явился, сказавшись больным, и пропадал на несколько дней, не давая о себе знать. Его кинулись разыскивать, но не нашли, зато на квартире у него обнаружился подробный план Бутырского замка с караульной схемой.

Письмоводитель объявился через неделю в Нижнем Новгороде в доме сестры. Свой внезапный отъезд он объяснил семейными обстоятельствами, а про бумаги никаких пояснений дать не смог, божась, что слыхом про них не слыхивал, и службу свою всю жизнь вёл честно. Его возвернули в Москву и до конца разбирательства посадили под замок, но никаких доказательств его вины обнаружить не удалось. Однако от тюремного осведомителя была получена информация, что группа лихих заключенных готовит побег и что их вожак располагает подробной схемой тюрьмы. От греха подальше, готовящихся бежать уголовников развели по другим учреждениям, но допрашивать не стали, побоявшись выдать осведомителя.

Последняя история в коллекции Фролова касалась самого начальника тюрьмы и объясняла его отпуск.

У начальника была дочь. Этакая прогрессивная безбашенная девица, создающая кучу проблем своего облечённому нешуточной властью папаше. Её имя несколько раз мелькало в жандармских сводках в контексте революционных молодёжных движений, но, слава богу, ни в чём серьёзном избалованная девчонка замечена не была, вплоть до того дня, когда выстрелила в собственного родителя. Барышня, к счастью, промахнулась, и единственной жертвой её демарша стала разлетевшаяся на куски китайская ваза.

Начальник тюрьмы самолично скрутил верещащую и бьющуюся в истерике дочурку, отобрал у неё пистолет и потребовал объяснений. Юная революционерка заявила, что стыдится родителя-сатрапа и доведёт своё дело до конца во имя светлого будущего. Отец без церемоний запер бунтарку в чулан, и