Пантеон оборотней. Приключения Руднева - Евгения Якушина

Адрес в другой записке, также московский, был Рудневу не знаком и временных указаний не имел. Однако и там была приписка: «У входа справа».

Дмитрий Николаевич тщательно переписал все три документа и убрал их обратно в портфель. Мадам Атталь, довольная и возбуждённая, также сделала для себя какие-то выписки и вернула интересующие её бумаги на место.

– Я могу звонить портье? – невинно спросила она соучастника аферы.

– Нет, Шарлотта, я заберу портфель с собой и найду способ вернуть его Уварову так, чтобы твоё имя не фигурировало, – ответил Руднев.

Француженка удивлённо подняла брови.

– Ты что, Дмитрий, пытаешься меня защищать? – со снисходительной улыбкой спросила она. – Я в этом не нуждаюсь.

– Но в этом нуждаюсь я, – улыбнулся в ответ Руднев. – Позволь мне почувствовать себя рыцарем.

С этими словами Дмитрий Николаевич откланялся и удалился, забрав с собой интендантский портфель.

Глава 16

Похищенные француженкой документы Руднев решил отвезти домой, других вариантов, что делать с бумагами, ему пока на ум не приходило, а задачу по возвращению портфеля законному владельцу он, честно говоря, надеялся переложить на могучие и, главное, облечённые официальной властью плечи Анатолия Витальевича.

Однако от «Националя» он повелел извозчику свернуть не на Моховую, в сторону Пречистенки, а на Театральный проезд, и отвезти себя в Панкратьевский переулок, который значился во второй найденной им записке.

По указанному адресу оказалась небольшая книжная лавка, выходящая на ряды Сухаревского рынка. Лавчонка была из числа тех, в которых торгуют преимущественно старыми журналами, календарями, дешёвыми литографиями на сюжеты хочешь библейские, а хочешь и похабные, да грошовыми книжонками в бумажных переплётах, отпечатанными слепыми типографскими наборами.

Руднев велел извозчику дожидаться, а сам направился в лавку. Перед дверью он остановился и, памятую приписку к адресу, принялся рассматривать правую витрину. Она была незатейливой.

Интерес покупателей пытались привлечь выставленными в ряд на облупившемся подоконнике несколькими прошлогодними номерами «Вокруг света», парой переводных авантюрных романов, на обложке которых красовались роковые красавицы в окружении тропических пейзажей, сборника стихов с кислым названием: «Слёзы моей души» и молитвослова, непонятно как затесавшегося в эту компанию. К давно немытому стеклу изнутри были прилеплены несколько картинок: выцветшая литография Врубелевской «Царевны-Лебедь», черно-белая фотография охотника на львов, гордо попиравшего очередной свой трофей, раскрашенная фотография парижского кафе с легкомысленными парижанками на первом плане и две нечёткие прориси икон с изображением каких-то святых.

Прориси занимали скромное место в углу, но выделялись среди остальных выставленных на показ товаров яркостью красок, ещё не успевших выгореть на солнце или потемнеть от сырости.

Натолкнувшись взглядом на изображения святых, Руднев наконец вспомнил ту самую мысль, что кольнула его во время разговора с графом Каменским, а после ускользнула и потерялась. Он вошёл в лавку и окликнул приказчика.

– Что угодно вашему благородию? – услужливо спросил тот и, расплывшись в скабрёзной улыбке, предложил: – Могу рекомендовать лучшие в Москве фотокарточки. Имеются французские, немецкие и даже японские. Последние особенно пикантны. Японочки там…

– Церковный календарь у вас есть? – перебил Руднев.

Торговец порнографией сразу охладел к покупателю.

– Какой жалеете-с? Есть с изречениями святых отцов. А ещё – с рецептами для постных дней…

– Любой. Главное, чтобы со святцами.

Приказчик, кряхтя, сунулся за прилавок, поковырялся там и шлёпнул перед Рудневым запыленную книжицу.

– Гривенник извольте-с, – заявил он.

– Я посмотреть, – Руднев протянул руку, но ушлый приказчик отодвинул календарь и прижал его ладонью.

– А тута вам, барин, не библиотека. Желаете смотреть, покупайте.

Дмитрий Николаевич порылся в карманах и бросил на прилавок монету.

Взяв календарь, Руднев подошёл к окну, будто бы поближе к свету и неторопливо принялся его листать, внимательно вчитываясь в каждую страницу. Приказчик какое-то время наблюдал за странным барином, но вскоре это ему надоело, и он, отвернувшись от чудака-покупателя, сосредоточился над гроссбухом.

Убедившись, что на него не смотрят, Дмитрий Николаевич быстро поднял глаза на оборотные стороны прилепленных к окну прорисей. Там значилось: «Прп. Михаил Улумбийский» и «Мч. Райко-Иоанн Болгарский». Сверившись с календарём, Руднев убедился, что чествование основателя грузинского монашества приходится на седьмое мая, а святого балканского патриота – на четырнадцатое число того же месяца38.

Перелистнув несколько страниц, он нашел в святцах и небесную покровительницу Анны Романовны Каменской – Анну Новгородскую, упомянутую графом и не иначе как благословившую Дмитрия Николаевича на озарение.

Ещё немного потоптавшись в лавке, поинтересовавшись молитвословом и сборником речей Митрополита Владимира39, Руднев наконец избавил приказчика от своего нудного общества и неспешно вернулся к пролётке. Он заставил извозчика поколесить по окрестностям, убедился в отсутствии слежки и только тогда повелел вознице, вконец обозлённому нерешительностью седока, везти себя на Пречистенку.

Дмитрий Николаевич встретился с друзьями у ворот Бутырки, где те его уже ожидали.

Вслед за угрюмым надзирателем все трое безмолвно прошли полутемными гулкими коридорами, наводящими жуть и тоску даже на многократно тут бывавшего коллежского советника, и наконец оказались в небольшом, но неожиданно элегантном кабинете с благородной мебелью и огромным количеством книг в застеклённых шкафах.

Хозяин кабинета – помощник начальника Бутырской тюрьмы надворный советник Алексей Степанович Фролов – поднялся из-за стола им навстречу, представился Рудневу и Белецкому, с которыми знаком не был, и по очереди пожал посетителям руку. Если бы не мундир, Фролова вполне можно было принять за университетского преподавателя, а не чиновника главного тюремного управления. Он был средних лет, опрятный, холёный, с чрезвычайно умным и благородным лицом, в котором, однако, читалось сдерживаемое недовольство и осторожная подозрительность.

– Присаживайтесь, господа, – ровно сказал он приятным бархатным голосом. – Прежде, чем исполнить неожиданное предписание начальства, я бы хотел прояснить пару моментов.

– Я смогу ответить на ваши вопросы лишь в тех рамках, в которых мне позволяют мои полномочия и тайна проводимого нами дознания, – ответ Терентьева прозвучал столь же вежливо, сколь и твёрдо.

– Я это понимаю, – ответил Фролов. – Поэтому вопросы мои относятся исключительно вашей личной позиции.

Помощник начальника тюрьмы выдержал паузу, призванную дать собеседникам время осознать его слова и, не встретив возражений, продолжил:

– Согласны ли вы, господа, с тем, что попустительство малому злу может быть оправдано в том случае, если это поможет избежать зла бо́льшего?

Анатолий Витальевич крякнул и, всё ещё удерживая свою речь в исключительно корректном тоне, ответил:

– Смею предположить, Алексей Степанович, что вопрос вы свой задали не из желания вовлечь нас в философский диспут, а имея в виду конкретную проблему, вас беспокоящую. И потому ответа вы желаете конкретного. Нам будет куда легче дать его вам, если вы