Пантеон оборотней. Приключения Руднева - Евгения Якушина

Фролов немного помолчал, выстукивая карандашом по столешнице какой-то энергичный марш, и наконец снова заговорил:

– Хорошо. Я поясню. Но начать мне придётся издалека, а именно с проклятого 1905 года. После того, как в столице расстреляли демонстрантов с иконами, а в Москве был создан прецедент вопиющего гражданского бунта, который не получилось усмирить, и удалось лишь утопить в крови40, именно тогда в нашем обществе сформировалось порочное мировоззрение, в соответствии с которым всякое измышление в контру государственности воспринимается обывателями как справедливое и прогрессивное. Согласны вы с этим?

– До некоторой степени, – осторожно ответил коллежский советник.

– Достаточно и этого, – заявил помощник начальника тюрьмы. – Даже малой степени принятия этого факта позволит вам, господа, понять мою мысль. Итак, общество на ура воспринимает любую крамолу. А где более всего такой крамолы рождается?

– В незрелых умах, – высказал предположение Дмитрий Николаевич.

– Я бы сказал, в местах скоплений незрелых и преступных умов. А именно, в трюмах. И с прискорбием вынужден констатировать, что наше заведение в этом плане неизменно удерживает пальму первенства. Оно и понятно, в Бутырке политзаключённых больше, чем в любом другом подобном учреждении! Так вот, господа, тюрьмы нынче превратились в адово жерло, из которого прут сонмы чудовищ, способных распалить новую смуту. Я говорю не о заключённых, а о слухах и идеях. Они прорываются за тюремные стены и рождают в обществе сомнения, страх, недовольство и ненависть.

– Мне кажется, Алексей Степанович, вы сгущаете краски, – произнёс Терентьев, демонстративно взглянув на часы.

Фролов невесело усмехнулся.

– Раз вы так говорите, Анатолий Витальевич, значит, мы тут не зря жалование получаем и пока более-менее удерживаем зверя на поводке. Однако возможности наши не безграничны, и, возвращаясь к заданному в начале нашей беседы вопросу, я крайне обеспокоен, что ваш визит спровоцирует беспокойства и у нас, и, как следствие, во вне. Уверены ли вы, господа, что оно того стоит? Вы не первые, кто взялся за это дознание, если это вообще можно считать дознанием, а не какой-то неведомой доселе авантюрой! С каждым новым подходом к барьеру ситуация лишь запутывается и усложняется. Мне ясна амбиция ваших служб, но иногда стоит себе признаться, что задача просто не имеет решения. Особенно в тех случаях, когда существует реальный риск утратить контроль над ситуацией.

– Алексей Степанович, вы говорите загадками, – уже не скрывая раздражения, заявил коллежский советник. – Мы желаем побеседовать с вашими заключёнными. Процедура обычная! Я не понимаю, как это может спровоцировать беспокойство или вывести ситуацию из-под контроля. У вас есть какие-то конкретные опасения? Назовите их! Или, простите, но дозвольте нам делать своё дело.

– Своё дело делаете не только вы, – отчеканил Фролов. – Я тоже службу несу и долг свой выполняю!

– Ваш долг – держать преступников под замком, – резко ответил Анатолий Витальевич. – А разбираться с тем злом, что они творят, не ваша задача!

Фролов сверкнул глазами и процедил:

– Ответ на свой вопрос я получил.

– Отрадно слышать! – в тон ему ответил Терентьев и поднялся. – Прошу проводить нас в допросную и привести интересующих нас персонажей по одному.

– Боюсь, я не смогу этого сделать, – с расстановкой произнёс надворный советник. – Тюремный врач заподозрил у двоих заключённых холеру. В связи с этим я обязан ввести карантинные меры, которые предусматривают запрет на контакты заключённых с кем-либо кроме карантинной команды.

Анатолий Витальевич скрипнул зубами и стиснул кулаки.

– Господин надворный советник, я желаю говорит с начальником тюрьмы.

– Это невозможно, господин коллежский советник. Он в отпуску, и я полностью замещаю его.

Терентьев вынул из внутреннего кармана открытый лист с подписью министра внутренних дел и протянул Фролову.

– Читайте! – приказал он.

– Я знаю, что там написано, – скривился Алексей Степанович. – Смею напомнить, что тюрьмы находятся в ведомстве министерства юстиции. У нас с вами разное начальство. Ваше мне не указ.

– Алексей Степанович, – неожиданно вмешался в разговор Руднев. – Вы вряд ли это помните, но мы с вами ранее встречались. Это было давно. В университете. Я только-только поступил на юридический, а вы были профессорским стипендиатом при кафедре полицейского права. Профессор Тарасов однажды пригласил вас к нам на факультатив, где вы представили свою работу. В ней вы высказались в пользу необходимости преобразования системы наказания в систему перевоспитания. Спорная была идея! Одни из нас её поддержали, а другие высказались против.

Помощник начальника тюрьмы изучающе взглянул на Дмитрия Николаевича и, хмыкнув, поинтересовался:

– И какую же сторону приняли вы?

– Я был против, – пожал плечами Руднев.

Фролов, как, впрочем, и Терентьев с Белецким, взглянули на Руднева с недоумением, очевидно ожидая другого ответа.

– Вы не верите в возможность перевоспитать преступника или не считаете нужным это делать? – уязвленно спросил бывший профессорский стипендиат.

– Нет, отчего же! Я согласен с тем, что перевоспитание возможно и куда как полезнее для общества. Но я против идей, не имеющих плана их реализации. Ваша работа была исключительно утопична. Надеюсь, я вас не обидел!

– Ни чуть… – буркнул Фролов.

А Дмитрий Николаевич невозмутимо продолжил:

– Тогда моё мнение о вас было скептическим. С юношеским снобизмом, подтвержденным трагическим опытом того, как преступная воля унесла жизни моих близких, я видел в вас этакого чистоплюя-теоретика, пытающегося с высоты профессорской кафедры рассуждать в философски-гуманистическом ключе о предмете исключительно практическом и по своей природе античеловечном. Но увидев вас здесь сегодня, я понял насколько тогда ошибался. Вы очевидно могли сделать себе блестящую научную карьеру на юридическом поприще, но вы не просто верили в свои идеи, вы намеревались воплотить их и ради этого отказались от уютного профессорского кабинета в пользу каземата. Это вызывает к вам глубокое уважение, а также заставляет с особым вниманием прислушиваться к вашему мнению в отношении положения тюрем…

– Вы пытаетесь купить меня лестью? – раздражённо перебил Фролов.

– Я пытаюсь вернуть разговор в конструктивное русло, – возразил Руднев. – Мы все тут понимаем, что вы можете чинить нам препятствия, а мы со своей стороны рано или поздно добьёмся-таки своего. При таком развитии событий мы потерям драгоценное время, а вы не сможете предотвратить риски, которые очевидно имеют под собой серьёзное основание. Так не лучше ли нам договориться и действовать сообща? Тем более, что мы можем оказаться полезны друг другу. Из ваших завуалированных высказываний я понял, что в лице участников Капитула вы имеете в своих стенах что-то вроде неразорвавшегося снаряда. Возможно, нам удастся его обезвредить. С другой стороны, вы, по всей видимости, располагаете сведениями, которые, вполне вероятно, окажутся полезными в нашем дознании. Что же касается ваших опасений, то, поверьте, мы не менее