Молох Мори - Мираниса Мираниса

– Увы. – Района кивнула. – Налей-ка. И не смей разбавлять, как прочим.

– Так ведь на вас не запасёшься.

Лэндон недовольно качнул головой, но всё же налил две кружки пива. О'Лири же, глядя на блестящий лоб морийца, иной раз заключила, будто тот потел сильнее в холода. Вдохнув, Лэндон бросил злобный взгляд на Мануса. Кивнул в его сторону.

– Скажи ему, чтобы не распугивал мне тут клиентов. Я и без того злой – запасы кончаются.

– А как я ему скажу-то о таком?

– Вы ведь друзья.

– Мы все тут друзья. Почему бы тебе самому не сказать ему об этом?

– Потому что я не козёл.

– Вот оно что, – протянула Района, запрокинув голову.

Она обернулась на старика. Тот всем своим весом навалился на столешницу и исподлобья наблюдал за остальными посетителями. Волосы его заметно поредели за прошедшие полгода, кожа стала ещё более дряблой. Полосы тесёмкой сжимали отёкшую шею. Впалые старческие глазки враждебно таращились на людей вокруг, но на губах временами играла нелестная улыбка, когда здоровался кто мимо проходящий. Вроде бы ничего особенного: всё тот же кит Манус, что держался особняком от всего остального острова. Но Района не узнавала старого приятеля. Что-то глодало престарелого толстяка – ещё сильнее, нежели прежде.

– Я ему скажу, – нерешительно отозвалась торговка и взяла кружки.

Стены жалкого бара подпирали столики по кольцевой. По углам они крепились шаткими колоннами, перенявшими цвет ближайших топей. Лампы свисали с потолка на крючках, полутьмой окрашивая помещение. Запашок стоял спёртый – тот плотными пузырями покрывал и без того запотевшие окна. Района уловила запах табака, а затем поймала взглядом всё тех же мужиков, что уступили старику Манусу место. Всё-таки отыскав уголок, они крутили цигарку прямо на столе, но не забывали бросать настороженные взгляды на Лэндона. Ещё не хватало попасться. О'Лири со вдохом уселась и подвинула одну кружку к островитянину.

– Лэндон не в духе.

– Плевать. Будто кто-то здесь бывает в духе, – огрызнулся Манус и сделал глоток. Пена кружевом облепила его рот и кончик носа, но старик тут же облизнулся.

– Наш настоятель, например, – усмехнулась Района. – Впрочем, в последнее время он тоже понурый.

– Отчего это? Ты знаешь почему?

– Нет. Откуда?

Мориец откинулся на спинку стула. Одну руку спрятал под полами пальто, другую оставил на столе. Глазные щёлки чуть раскрылись под рыхлой кожей.

– Я слышал, вы очень сблизились, – негодующе выдал Манус.

– Так я тебе рассказывала. Уже больше месяца прошло с того случая. Эдалин снова начала гнать на меня бочку, а Алистер заступился. Вот все и решили, что мы любовники.

– А вы, значит, не любовники?

Района нахмурилась. Попыталась стойко выдержать тяжёлый взгляд старика. Глотнула для храбрости.

– Манус, что с тобой?

– Просто спросил.

– Если наш святоша и рискнёт сломать целибат, то явно не с такой психопаткой, как я.

– Фланаган не давал обет безбрачия. Он же протестант. Ты не знала?

– Будто я разбираюсь в них.

Манус отстранился от спинки стула и вновь взвалился на стол, сложив руки. О'Лири опустошила почти всю кружку. Она начала жалеть, что пошла в бар. Что пошла с Манусом.

– Ты же сама протестантка, Района.

– Неужели?

– Будь вы все неладны. Ты вообще ничего не смыслишь в религии.

– Почему, кое-что смыслю.

О'Лири подняла кружку и заглянула на дно. Золото в нём возбуждённо колыхалось по стенкам, покрытое живительной пеной. В его полотне появлялись маленькие дырочки, которые тут же исчезали. Лавочница нахмурилась, пытаясь разглядеть там лицо. Не вышло.

– Я знаю наверняка, что могу обращаться к Господу и без знаний о личной жизни священника. Или хочешь поспорить?

– Не хочу.

– Вот и славно. Я знаю про всё необходимое. Про Отца, Сына, Святого Духа. Знаю, как вкусно сготовить окорок на Пасху, – деловито пояснила О'Лири и покосилась на старика. – Знаю, на сколько ярдов тянется наше кладбище. Даже на причастии была.

– Я гляжу, ты с особым усердием посещаешь воскресные службы, – усмехнулся Манус и сделал глоток. – Про кладбище можешь не рассказывать. Скоро весь остров в него превратится.

– Тысяча двести ярдов. Добрая часть нашего острова, где я выкупила места многим негодяям, что плюют мне в лицо, да ещё и пилигрима Томаса похоронила как подобает. Кстати, тебе и себе тоже местечки присмотрела. Так что, я порядочная христианка. По делам – в первую очередь.

– Ты столько этим упрекаешь, что не знаю, осталось ли в твоём поступке благости.

– Кто бы обвинял меня в попрёках? И да, знаешь, я хожу на мессы. Хоть какое-то развлечение на этом убогом острове.

Района облокотилась, приблизившись к Манусу. Заговорщически она огляделась, а затем понизила голос.

– Пастырь покупает хлеб и вино за свой счёт. Все уверены, что у него есть несметные богатства.

– Мне-то какое дело?

– Люди приходят на причастие, чтобы выпить и поесть. Иногда даже попеть. И хлеба, и зрелищ в достатке.

О'Лири уселась обратно и пожала плечами. Её расстроила пассивность собеседника. Она обиженно начала водить пальцем по краям кружки.

– Так что, там весело.

– На мессе-то? – брови старика поползли наверх.

– На ней самой. Временами на нудных проповедях мне удаётся уловить довольно-таки интересные истории. Редко, разумеется. Пастырь не любит баловать свою общину, – заявила Района и улыбнулась. – Вот, к примеру, недавно он рассказал занятную теорию об Иуде.

До этого мрачный Манус вдруг заметно оживился. Моргнув пару раз, он устроился поудобнее. Глаза его приобрели неясный блеск, будто пробудились, чтобы выловить что-то крайне ценное.

– Что там с Иудой? Он это в пример вам рассказывал?

– Не знаю. Я детали уже позабыла, но суть заключалась в том, что Христос сам велел Иуде, как самому преданному ученику, предать его.

– Как это? – смутился мориец.

– Вот так. Он был не предателем, а самым близким сподвижником.

– Это невозможно.

– И я так подумала поначалу. Но позже решила, что история-то занятная.

– Да этот Алистер кормит вас какими-то сказками, – разочарованно отмахнулся Манус.

– Возможно. Но ты только подумай об этом. Иуда – не предатель. Он жертва.

Манус хмыкнул и уронил глаза долу, принявшись с особой ревностью разглядывать пороки на деревянной столешнице. Взгляд его пробегался от торчащих заноз на раме к