ЭКТАБОН. Теория Хаоса. Том I - Дин Констаповски

Кафе всё в том же стиле: Строгий лофт. Стены из потемневшего кирпича и грубого дерева. По всему периметру свисали винтажные керосиновые лампы и горшки с разнообразными живыми цветами. А в углу зала та самая винтовая, изящная лестница на антресоль, где некогда Фэйрис и Адам прослушивали кассету на найденном диктофоне, с которой всё и началось.

Девушка не заметила даже того, как очутилась уже на кресле в кабинете Миллса, что-то искавшего в рабочем столе. Шелест бумаги врезался в слух. Запах свежих кофейных зёрен и кондитерских изделий, что завозили с пылу жару каждое утро, резал нюх из-за своей лёгкости, по сравнению с тем смрадом в далёком прошлом.

— Вот. Выпей, — Миллс наконец показал улыбку, подвинув чашку чая ближе к девушке. — С возвращением, Фэйрис.

— С возвращением? — девушка посмотрела на него, пока её локоны волос гуляли с ветром по лицу. — Сейчас семьдесят пятый год. Я видела своего погибшего дядю. Мои друзья остались там…

Миллс вздохнул и, ничего не сказав, положил старый на вид дневник перед её лицом, развернув на странице, где был рисунок, изображающий группу подростков. Над всеми ними были подписаны имена. Фэйрис, Адам, Петро, Кейт и Фредди. А также самые младшие Лили и Ричард, и Джульетта, которая старшая на этом рисунке. Все они были в сероватых, коричневых одеждах. Рисунок выглядел весьма детским. Однако то, что было написано в правом верхнем углу, заставило Фэйрис задержать дыхание. «1942 год».

— Фредди… Мистер Миллс? Это?.. — Фэйрис нахмурилась, глядя на рисунок, а затем переведя взгляд на мистера Миллса, у которого были старческие морщины, но куда меньше, нежели появившиеся к 1980-му. — К-как? Что? Я не понимаю. И при чём тут сороковые года? Почему… Почему на рисунке наши имена? — начав запинаться в словах, она встала со стула и коснулась шнурка кармана на юбке.

— Всё сложно. И я не могу дать всех ответов, но… — Миллс заострил внимание на её руках, держащих конверт. — Не спеши с письмом. Формально, ты в своём времени, но открыть тебе его лучше тогда, когда вернёшься за друзьями… хм-м… в семнадцатый век.

— А? То есть? Как мне вернуться? У меня шкатулки нет. И того-же кинжала нет…

Миллс среагировал на слова о кинжале, приоткрыв рот, но не решившись что-то сказать. Фэйрис смутилась этой реакции, но ей было важнее попасть обратно. Совершить очередной скачок. «Но как!?», — кричала она внутри себя, а снаружи держала лицо твёрдо, хоть и выдавая свою усталость.

— Есть вариант.

Перед глазами всё плыло. Спёртый запах давил лёгкие, как и тугой корсаж на рёбра.

— Мистер Миллс? Мой дядя и отец… Мне нужно… — произнесла Фэйрис, замявшись.

— Я знаю, что ты хочешь. Это исключено, — он покачал головой. — Понимаешь ли, нельзя ничего менять в прошлом…

— Но почему? Почему? Я ведь спасла друзей от казни. Они… Я… Я надеюсь, что спасла, — Фэйрис упёрлась руками в колени, чётко подняв взгляд на Миллса.

— Ты должна понять одну вещь. То, что будет, и то, что было, всё это связано.

— В каком смысле, мистер Миллс? — жалобно переспросила она. — Ответьте мне! Расскажите! Я ведь вижу, что вы что-то недоговариваете, — напирала она.

Миллс отошёл к окну, закусывая губы в раздумье. Он смотрел на душную, залитую солнцем площадь. Там всё ещё сидел на скамье Дэвид Энтроус, озирающийся по сторонам. А люди там продолжали ходить и ездить кто куда. Казалось бы, всё хорошо.

— Фэйрис, если ты что-то изменишь сейчас, здесь, то там, в прошлом за сотни лет, твоим друзьям может угрожать опасность. Впрочем, тебе тоже.

— Откуда… Откуда вы всё это знаете? Вы ведь всегда казались обычным человеком… — Фэйрис поникла головой.

Миллс резко развернулся. В свету, заливающем в окно, он предстал тёмным силуэтом.

— Нам нельзя менять прошлое. Мы можем лишь позволить ему случиться. В Эктабоне издавна время течёт иначе, нежели во внешнем мире. Этот город не отпускает, потому что…

— Стоп. Эктабон не отпускает? Физически? Я уже ощущала это… раньше.

— Он держит лишь тех, кто ему нужен. Мы все лишь кусочки пазла.

— Что это значит?..

— Всему своё время, Фэйрис. Я бы очень хотел тебе рассказать. Но ты, пока ещё, не в силах всего понять. Почти никто не знает всей истины истоков.

Слова Миллса звучали тяжело, опечалено, но с надеждой в голосе. Всё сказанное им ощущалось убедительно, хотя и непонятно.

Руки Фэйрис, уже сжимающие конверт, вспотели от духоты этого дня. Слов у неё почти не было, только лишь удушающая тоска. Она повернулась в сторону шкафа, стоящего у двери: длинный, в рост человека, из белого дерева, будто что-то вспомнила: он выглядел как подлинный викторианский шкаф, по форме напоминающий песочные часы или талию, да с завитыми узорами и позолотой по углам. Затем Фэйрис словно переключилась. Сделала глоток тёплого чая, ощутив приток пущей жары в теле.

— Ладно, мистер Миллс. Что там за вариант? Как мне вернуться обратно? Как мне вытащить друзей из того времени? — Фэйрис посмотрела ему в глаза вновь, чётко, и куда более взрослее, серьёзнее.

Миллс задышал тяжелее, включая старый, шумный вентилятор, стоящий рядом с окном. Он не спешил.

* * *

«21 сентября 1975 года»

«Воскресенье»

«13:20»

«Дом семьи Энтроус»

Десятилетняя Фэйрис делала очередную запись в личном дневнике у себя в комнате. Она старательно прописывала буквы разноцветной ручкой — в этот день, цвет был красным. Её рука дрогнула. Из-за двери послышались очередные споры матери с отцом. Да так резко, что девочка автоматический напрягла плечи, с тоской глядя в окно перед собой, прямиком на передний двор, где солнечный свет расстелился по всему зелёному газону, и где слабый ветерок играл в листве деревьев.

Жёсткий чёрный вельвет трапециевидной юбки на лямках неприятно кололся сквозь белые хлопковые гольфы, сползшие гармошкой к лакированным туфелькам «Мэри Джейн». Песочного цвета трикотажная кофточка липла к телу от духоты сентября, а тугой воротничок в тонкую полоску мешал сделать вдох. Всё окружающее Фэйрис, давило с неимоверной силой. Эти светло-розовые обои. Шкаф, набитый нарядами. Единственное, что позволяло девочке расслабиться, это найденный ею плеер несколькими месяцами ранее в её тайнике. Она задвинула его подальше за книги и школьные принадлежности, ибо чувствовала, что мать вскоре наведается в комнату. Также поступила и с дневником.

Шаги услышала Фэйрис, прежде чем отчётливо прозвучал голос матери.

— Пусти, Мигель, — холодно проговорила она из-за двери.

— Будь с ней помягче, ладно?

— Отойди, — повторила она, распахивая дверь, которая заскрипела. — Петли бы лучше сменил, а не защищал воровку!

Девочка не развернулась, ощущая