Лабиринты моей Души. Книга 2 - Нора Ольвич

Болело всё: грудь, плечо, спина… ноги.

Всё! Жгло огнём изнутри.

А ещё жажда пылала в гортани выжженной пустыней:

— Воды.

Шептали его сухие губы.

Английские слова, раздавшиеся в тяжёлом эфире, потрясли не менее того, факта, что над ним склонил голову мужчина в военной одежде моряка эпохи… неважно какой.

— Что происходит?

— Сэр. Миледи пока запретила давать много воды. По капле считая ровно десять. Это приказ. Она извлекла из вас около одиннадцати осколков. Вам прописан покой. Как вы себя чувствуете?

— Воды.

В тот момент, когда его губы наконец-то смочили скудные, капли, которых насчитали ровно десять, он с ужасом понял, что его сознание вело все эти переговоры именно на чисто английском языке. А далее боль накрыла всё тело и матерился он и стонал, уже используя родной… хотя х… его знает какой язык у него сейчас родной.

Мучения закончились в тот самый момент, когда уже совершенно другой человек, он уже не разбирал их на внешний вид. Ему было совершено по барабану кто… Этот человек практически накрыл его лицо влажной марлей. Хватило всего одного только вздоха…

Скользнула злая мысль о допотопности медицинского обслуживания, что он будет жаловаться на это сельпо, а после… с трудом восстановив в памяти своё имя, он летел в пропасть на своём новом «хорьке», и вспоминая всех святых… нёсся по граням небытия: проносились кадры — источники жуткой тревоги; болезненная ноша развитых будто не по его воле событий…

* * *

Он смотрел мне в глаза: в его взоре застыло ожидание…

— Я совершенно не против того, чтобы вы, дядя использовали для своих нужд дом, который мы с Аннушкой приобрели по случаю в Эдинбурге, он удобен, находится в центре города. Почему бы и нет? Но вам нужен будет надёжный штат, а мои люди едут меня сопровождать в Лондон.

— Мы оплатим наше проживание, леди ди Роджадео.

Напыщенные слова человека, который просто не знает жизни, они били наотмашь своей глупостью.

— Как вы себе это представляете? Мне не нужна от вас арендная плата! Вы начинаете возмущать меня всё более и более!

— Ольга Андреевна, нам, возможно, придётся прожить в нём целый год. Мне необходим этот год для продолжения моих научных работ. Это становится уже совсем несносной привычкой! Я сам могу позаботиться о своей семье! Дом в Муроме продан, мы обменяли очень выгодно серебро России в лондонском банке. Тесть помог мне в этом непростом деле. Как только издание выйдет в мир, я получу приличный гонорар.

— Но жизнь в городе вздорожала, ваш договор с географическим обществом ещё не подписан, возможно, этих денег вам будет недостаточно. Вы же понимаете, что общество также рассчитывает на определённый процент вознаграждения. И я ещё раз повторяю, вам нужен штат! Лукерья и её семья не поедет в Эдинбург, я составила список невыездных людей из нашего имения в горах.

Он оторопело слушал, отслеживая мои передвижения.

Я же в еле сдерживаемом раздражении ходила из угла в угол своего кабинета.

— Все, кто приехал в последний раз с купцом Александровым из России невыездные из Золотой долины. Это мой приказ. Только я решаю этот вопрос в отношении каждого жителя отдельно.

— Ольга Андреевна, вы не слышите себя! Ваше положение ударило вам в голову, это не ваши бывшие крепостные. На данный момент они вольные и могут поступать, как им заблагорассудится.

Мне в какой-то момент будто перекрыло воздух. Потемнело в глазах. Я забыла, что в лабиринте нас слушает моя дочь. Стакан с водой, стоящий на столе врезался со всей силы в каминную доску.

— Послушайте, — подскочив к мужчине, теперь уже я сверлила его взором, а далее просто шипела разъярённой кошкой.

— В Эдинбурге меня пытались отравить. Не знаете почему? Откуда тянется этот шлейф? Сеньора Тереса подтвердит мои слова: я чуть дочь сиротой не оставила. Что скажете?

Николай побледнел и будто через силу присел на первое, что попалось. Стул качнулся под ним, покалеченная в горах нога еле согнулась.

— Кто?

— Не догадались? Кто сейчас отсутствует в имении? Вам понравилась красивая легенда о том, что моя личная горничная, увлечённая натура, решила с новой верой удалиться в католический монастырь? В Эдинбурге в дом ночью проник барон Берн-Калландер, он звал Жданку, просил показать мою с дочерью спальню. Но мы отправили уже девушку в Испанию на первом попавшемся судне, затем охрана обезвредила человека, которого в России мы с Дашей спасли от участи безногого калеки. У него были ключи от дома. Вы готовы в этот дом привезти своих детей?

— Где сейчас барон?

Голос дяди был без жизни.

Абсолютно.

Рушились все его надежды.

— В колониях Великобритании, на островах. Каторжные работы ему помогут прийти в себя. А сейчас я прошу вас Николай Григорьевич, придите в себя и вы, пожалуйста. Мне нужна ваша супруга на долгое время, я хочу по описи передать ей всё, что перед отъездом оставил в своих покоях её отец. Зовите его как угодно, граф, барон…

— Он ведь тоже уехал?

Мужчина, наконец, стал соображать, сопоставляя факты.

— Почему?

— Это был его выбор… не могу сказать более. В пригороде Эдинбурга накануне отъезда он купил себе графское имение, я привезла документы на право владения им, но не советую там показываться с леди Анастасией, по моим данным, у Владимира Афанасьевича в имении проживала его дама сердца на содержании. На момент его отъезда она была в положении.

— Вот почему вы вернулись в долину такой… Он узаконил будущего наследника?

— Именно вернулась, я будто потеряла веру во всех. Совсем неожиданно у меня получались навязанные мне знакомства. Я не хотела их, и в то же время не могла оказаться для всего света неучтивой. Улыбалась, тем, кому вовсе не хотелось улыбаться. Дядя Николай — вы достаточно состоятельны со своей супругой. Очень. Примите все ценности по описи, схороните их в своём основном доме и поезжайте с нами в Лондон. Живите отдельно в пригороде. Это имение вы уже знаете. Продумайте досконально все вопросы в отношении охраны. Не заводите опасные и ненужные связи. Перестаньте витать в облаках. Издайте своё творчество, но только на личные средства, давайте я вступлю в долю, этого я надеюсь очень выгодного мероприятия. Но не рискуйте детьми и супругой. Умоляю.

Разговор был долгим, он стал словно мостом, что наконец-то перекинулся между нами: