Лабиринты моей Души. Книга 2 - Нора Ольвич

Удивлённо расширила глаза. Стилет? Это идея! Дротики показались детской забавой.

Вперёд! Шумно.

Она ускорилась. Не пытаясь скрыть погоню, чувствовалось, что врага накрывает бешенство. Осознала, что женщина бежит во всю силу. Её бормотание наводило страх. Нырнула в тёмную нишу, уводя преследовавшую маленького ребёнка фурию только мне известными ходами к намеченной цели.

И так много раз… Бег. Уже не ясно кто из нас жертва.

Скорость!

Азарт!

Прячусь и вновь появляюсь, но уже в другой стороне.

— Я зде-е-есь!

Кричу голосом вымышленного приведения и вновь бегу.

Бегу задыхаясь, потому что преследователь в ярости.

* * *

Автомобиль и трасса — словно два живых организма, они слушаются его тихого шёпота и мчатся вперёд, рассекая воздушные потоки с неистовой яростью. Руки мужчины сливаются с рулём, словно два неразделимых существа, симбиоз которых позволяет создать идеальное единство между человеком и машиной.

Скорость!

Азарт!

Мелькающие вокруг пейзажи сливаются в россыпь цветов и образов, становясь лишь размытой картиной реальности. Время замедляется и ускоряется одновременно, создавая сюрреалистический портрет безграничности. Но ни один миг не потерян, ни одна возможность.

Его виски будто до сих пор сжаты дряблыми, но такими цепкими пальцами; взгляд направлен в лабиринт из зеркал. Одна горящая свеча и тихий шёпот выживший из ума старухи, он был загадочным и пронзительным, словно ветер, проникающий сквозь тёмные и неизведанные уголки мира.

— Да ты ведьма!

Её смех был будто наградой. Потому что до этого она просто смотрела молча и шла на него, пока не заставила сесть и оглянуться. Жуткий смысл слов, ощущение, будто время останавливается. Её голос был словно ключ, открывающий двери в непознанное:

— Не более чем твоя жена. Не более чем её сестра.

Он терял связь с реальностью.

А затем опять шёпот, но только на непонятном языке. Дьявола звала старуха у него за спиной, сжимая костяшками пальцев виски. И он вдруг обернулся, сбросил оковы, побелел и в крике зашёлся оттого, что была сейчас ведьма молодой, другой: так похожей на кузину жены Ольги.

— Дарья?

— Ш-ш-ш. Ты видишь только то, что сознание может подсказать; от безысходности, ты слеп, я же помогу тебе узреть. Понять! С такими знаниями долго не живут. Ты обречён, не нужно было приезжать. Нас ждёт потеря…

И снова жуткий смех.

— Но всё в твоих руках. Как ничтожно мало значение слов. Узри же! Я помогу обрести тебе наконец-то её…

И вновь она была старухой, шепчущей о том, что не может умереть, что устала жить в этом дряхлом теле многое количество веков.

— Ты сжечь меня хотел, так сделай, это… Сделай!!! Будет твоя расплата…

— Нет!

— Тебе не привыкать, твоя душа и так… утонула в крови и смертях таких вот невинных… Я так долго ждала тебя. Ничтожный.

В лабиринте из зеркал замаячил бегущий силуэт маленькой девочки. И всё перестало существовать для него. Девочка будто бы в отчаянии прижималась к стене, прислушивалась, а потом вновь бежала что есть силы. Одна. В темноте.

— Твоя дочь. Всего лишь дочь… ещё одна, ненужная. Есть ли для вас хоть что-то святое в жизни? Ты потерял уже одну…

Старуха завыла.

За девочкой же неслась будто сама смерть — женщина с кинжалом в руке. Длинные волосы и дикие от злости глаза, в которых будто кровь застыла навеки. Она была безумна. Испуганное личико малышки и глаза, которые он каждое утро видит в зеркале, роднее никого не было на всём белом свете.

— На что обрёк дитя своё. Выживет ли она в этой схватке?

— Где мать её?

Голову сжимал стальной обруч, и словно пазлы складывались в единую, такую горькую повесть, потому как на огромной кровати застыла исхудавшая фигурка Оленьки, сиделка стирала пот с её лица, трепетали свечи, скрывая комнату во мраке. Женщины в старинных одеяниях вокруг заболевшей жены хлопотали, а она металась будто в бреду.

Он бежал к машине словно в сумасшествии повторяя:

— Верни их мне! Господи! Верни.

А в спину слышал громкий хохот выжившей из ума старухи.

И мир становится не чем иным, как линиями дорог, мерцанием огней и дыханием дьявольской скорости. Воздух заряжен, каждый его вздох пронизан памятью об увиденном. Реальность превращается в шквал событий, вслед за которыми идут тысячи вопросов, не получающих ответа.

Автострада в серпантине дорог по склонам гор и сопок перестаёт быть сосредоточием всего его внимания. Сознание мечется от увиденного, страдает от осознания, потерянного навсегда счастья. То свидание в камере, Оленька уставшая и забытая всеми, будто на грани. И уже не видно нового крутого поворота и… нет иного желания, как заслонить грудью ту, что бежит сейчас в темноте, по каменному лабиринту.

Одна!

Твёрдые, несгибаемые объятия горькой страсти, обвивающие его плечи. Шёпот горных ветров, нарастающий гул — подарив немного уверенности, возможно покоя в такие безвременные секунды. Оборвался!

Вздох!

В его глазах застыл призрак уродливого старца, что склонился над бездыханным телом избранной-юной и прекрасной как сама жизнь. Сердце билось резкими толчками, дрожащим ритмом разочарований.

Горечь слияния сломленных надежд. Память, она так безжалостна:

«— Ты проклят будешь на века… страдая, не обретёшь покой. Моя душа навеки будет не твоя, ни в этом мире, ни в другом».

Выдох!

Жажда: в данном случае скорости потонула в омуте нелепости событий.

И только машины, водители которых были случайными свидетелями, как сошёл с трассы внедорожник, застыли силуэтами граффити на асфальте высокогорного переезда.

* * *

Слышала её дыхание совсем рядом.

Не было сомнений.

— Сестра Антония, — шептала, смеялась и бесшумно убегала в новый коридор.

Эхом звучал мой смех, он даже у меня вызывал страх и мурашки по коже.

Не сомневалась, всё у нас получится.

С матушкой.

И снова шаги. И цель уже близка.

Спряталась в каменной нише, не дышу. Тишина. Её шаги. Она будто что-то, заподозрив, обернулась. Прислушивается. Приходит узнавание не внешности. Нет. Того безумия, что исходит от женщины.

Оно, что заразно? Она явно не в себе: шепчет что-то про озеро и птицу.

«— д» Фуркево, они прокляты'…

«— опасна»!

Это приговор.

Она вдруг хватается за шею и остановившимися глазами смотрит в ту сторону, откуда прилетел дротик. Не пытается его выдернуть, боль словно отрезвляет. Лампадка затухает на каменном полу, чувствуется запах прогоревшего масла и ещё чего-то. Возможно, так пахнет, сгоревшая вековая пыль.

У меня совсем мало