Королева - Крейг Дэвидсон

– Это ты сам так считаешь? Или она?

Он прикусил губу. Мне стало интересно, не стала ли грань, отделяющая ее (это?) от Гарри, настолько размытой, что он ее больше не видит. Каково это – отдаться кому-то полностью? Может быть, он чувствовал себя свободным. Радостным и свободным.

– О боже. Пожалуйста, не делай этого. Ты не обязан…

– В том-то и дело, Мэгс. – Его руки крепче сжали руль, резина заскрипела под ладонями. – У меня нет выбора. Она у меня в голове.

– Даже сейчас?

– Всегда.

– Если ты сможешь сопротивляться ей достаточно долго, чтобы…

– Ты вела себя так храбро сегодня. – В его глазах стояли слезы. – Мне так жаль. Прости за то, что обманул тебя, прости, что вел себя как последний мудак.

– Ты еще можешь загладить свою вину. Останови машину.

Гарри стиснул зубы. Пот выступил у него на лбу и потек по щекам. Я готова была поклясться, что Гарри пытался бороться с тем, что удерживало его в плену…

Наконец он покачал головой:

– Прости. Я просто не могу.

Перед глазами снова возник образ Гарри, лежащего под домкратом в автомастерской. Игра света и тени разделяла его лицо пополам, от святого до звериного. Плохой Гарри, который отдал бы свою жизнь за десятицентовую заколку для волос.

Мы снова въехали в виноградную страну. Лозы изумрудными полосами взбирались по холмам к подножию откоса. Я и забыла, каким прекрасным может быть тот маленький уголок мира, в котором я выросла. Настолько привыкаешь к его чудесам, что они перестают тебя завораживать.

Возникло желание распахнуть дверь и выскочить наружу. На такой скорости я бы распласталась по асфальту, как тряпичная кукла.

Я представила, как распадаюсь, будто клубок ниток. Желание сбежать тут же испарилось.

Мы обогнали двух доминиканских рабочих, ехавших на десятискоростных велосипедах по аварийной полосе. Несмотря на послеполуденную жару, на них были парки. Один из них помахал нам рукой.

Двадцать три

17:01

Когда мы въехали на изрытую выбоинами парковку в тени перерабатывающего цеха № 1, меня охватило чувство дежавю.

Фермы Ларк-Хилл. Три похожих на пещеры перерабатывающих цеха. Их прозвали «Потница», «Давилка» и «Вонючка».

В первом лежали бесконечные ящики с яблоками, грушами, сливами и абрикосами – продуктами, выращенными на землях Ларк-Хилл, очищенными от пестицидов и рассортированными. Во втором урожай отжимался в огромных промышленных соковыжималках. В третьем гнили отбракованные фрукты.

Я надрывалась во всех трех из них, а также в соседних садах. Ларк-Хилл стал первой летней работой для многих местных ребят. Ферма нанимала подростков от четырнадцати лет, платя нам за сбор яблок, груш, слив, абрикосов: по пять долларов за ящик. После окончания учебного года родители, особенно из бедных семей, обычно говорили:

«Садись на свой велосипед, поезжай в Ларк и заработай себе пару баксов».

Мы с Плам провели два лета в этих садах и цехах. Двенадцать часов, с девяти до девяти, мы прочесывали низко свисающие ветви и наполняли зеленые двадцатигаллоновые ящики в изнуряющую жару. Нас кусали комары и слепни. Жалили осы, свившие свои гнезда под землей, в корневой системе деревьев.

В конце каждой смены, когда наши руки краснели и чесались от фруктового пушка, владелец, «Большой» Эд Хилл, расплачивался с нами наличными из стального сейфа. Эд нас ненавидел. Он платил только за целые ящики – никогда ни за четверть, ни за половину. Ближе к концу дня мы с Плам складывали абрикосы в один ящик, чтобы хоть одна из нас могла собрать целый. По дороге домой мы делили пять баксов пополам.

Гарри припарковался на изрытой колеями стоянке. Я вышла, продолжая думать об Эде Хилле. У него были круглый, как тыква, живот и почти отсутствующая задница – его джинсы, вечно забрызганные фруктовым соком, висели сзади, точно парус в полный штиль. Мы шутили, что, видимо, его зад перекочевал в пузо. Эд перебирал пальцами банкноты в своем сейфе: «Ты уверена, что собрала именно целых восемь ящиков? Внушительная цифра». Если я предлагала ему пойти и поговорить с нашим бригадиром, он сразу же начинал злиться: «Не сомневайся, поговорю. И если он мне скажет, что ты врешь, тебе конец».

Ларк-Хилл с тех пор обанкротился. Эд Хилл сбежал из города, не оставив ни следа. Цеха остались заброшены. Фруктовые сады не убирались много сезонов. Стоило в конце августа оказаться с подветренной стороны Ларк-Хилла, как от вони гнилых фруктов тут же начинала кружиться голова.

– Сюда, – сказал Гарри, кивком подзывая меня.

Я последовала за ним к цеху № 2. Порыв ветра со свистом прошелся по ржавым карнизам. Звук был такой, словно иссохшие губы дуют в стальную флейту. Части брошенной техники – трактор с тремя спущенными шинами, автовышка со стрелой и люлькой, свисающими, как деформированная, парализованная рука, – были оставлены разваливаться в длинной тени цеха. Здесь умер человек. Умер, был ужасно изуродован – зависит от того, какая история кажется вам более правдоподобной. Ходили слухи, что кубинского рабочего затянуло в одну из промышленных соковыжималок. Вращающиеся валы ухватились за свободный рукав и ввинтили его вместе с руками молодого человека в пресс. Кто-то говорил, что его руки разорвало на лоскуты, плоть свисала с костей от плеч и ниже. А кто-то утверждал, что кости перемололо в красную пыль под безжалостным давлением.

В каких-то случаях история заканчивалась тем, что Эд Хилл и один из его бригадиров закопали труп кубинца на заднем дворе. В других – что Эд отвез парня в больницу и уехал. В любом случае вскоре после этого Эд Хилл исчез, оставив сады и свое барахло в хибаре, в которой жил.

Мой отец всегда говорил мне, что эти слухи – полная чушь.

Эд Хилл был пьяницей, жуликом, никудышным игроком и погряз в долгах. Поистине, отвратительное сочетание! Я предполагаю, что он задолжал каким-то опасным людям и сбежал. Маргарет, любовь моя, такова судьба мистера Эда Хилла, и пусть в нашей жизни больше никогда не встретятся подобные личности.

Версия моего отца была гораздо менее забавной, так что слухи о похороненном полевом рабочем не утихали.

Гарри провел меня мимо штабеля ящиков из-под фруктов; солнечные лучи проникали сквозь их пластиковые шестиугольники, оставляя свой узор на его лице. Высокая жестяная стена отражала дневную жару.

Гарри толкнул дверь носком ботинка. Очертания цеха проявились в полумраке. Оборудование все еще стояло. Четыре промышленные соковыжималки. Сгорбленные металлические монстры, заброшенные, без подведенного электричества… И все же я не могла отделаться от ощущения, что один из них вот-вот оживет и его проржавевшие зубы заскрежещут.

«Не зевай, девочка, – раздался в голове голос