Королева - Крейг Дэвидсон

Мы с Гарри вошли в похожее на пещеру помещение. Ветер гулял по гофрированной крыше, дребезжа незакрепленными заклепками, – отрывистый, стремительный звук, слишком похожий на шаги.

– Дальше мне нельзя, – сказал Гарри. – Прости еще раз… Но послушай: она не причинит тебе вреда. Она обещала.

– Чего стоят ее обещания?

Мой голос вспугнул голубя с крыши. Когда Гарри не ответил, я прошла мимо него, едва не задев плечом.

Бетонная дорожка между соковыжималками сузилась. Я вдохнула уксусный запах старых фруктов, присохших к их зубьям и гниющих в темных недрах.

Под ногами появилась линия. Ярко-желтая, недавно нанесенная краской из баллончика.

Я пошла по ней. Мои шаги отдавались эхом. Гарри все отдалялся и отдалялся, пока не возникло ощущение, что он испарился, не более ощутимый, чем пар из горячей ванны.

На меня упала тень от самой большой соковыжималки. Я услышала тихое, крадущееся движение внутри его безмолвной металлической оболочки: мыши, или крысы, или…

Я резко развернулась на каблуках. От потрясения у меня по спине покатился холодный пот.

Шаги. Я слышала их, клянусь. Слышала чью-то призрачную поступь позади себя. Но там никого не было.

Говорю тебе, это тот самый никчемный кубинец.

И снова заговорил Эд, с его замогильным голосом.

Руки свои ищет. Может, захотел забрать твои.

В какой-то момент, охваченная ужасом, я услышала топот рабочих ботинок и зажмурилась, ожидая, что из-за металлического бока соковыжималки появится рука. Молодой человек, чье лицо покрылось пятнами от разложения, чье зимнее пальто прилипло к груди, а голос был таким же бесцветным, как безымянная могила, в которую его запихнул Эд Хилл.

Здесь так холодно, юная леди, совсем не так, как дома…

Его куртка бурая от засохшей крови. И вот парень, шатаясь, приближается ко мне, в волосах у него копошатся личинки, брови нахмурены от досады: он пытается схватить меня, но не может, потому что у него оторваны руки. Осталась лишь пара липких, гноящихся обрубков, торчащих из-под пальто…

Линия. Желтая линия. Сосредоточься, Маргарет.

Я проследила за ней, огибая соковыжималку, до того места, где она заканчивалась – складского помещения. Я открыла дверь подсобки. Стены были увешаны запчастями.

Шестеренки, маховики, звездочки и пружины висели на крючках.

Но не это привлекло мое внимание. Я, конечно, мельком на них посмотрела, но та часть меня, что была в ответе за охватившее меня инстинктивное отвращение, сосредоточилась на том, что лежало на полу.

Там лежало что-то большое, шерстяное. Украшенное рождественскими гирляндами-сосульками, ослепительно-белыми. Оно напоминало заплесневелый спальный мешок, который можно найти на чердаке… или стручки молочая, которые мы с Плам давили, пока они не лопались, выпуская липкий сок.

Я придвинулась ближе. Мешок – или стручок – был заострен с обоих концов. Снаружи – бумажно-шерстистый. Я не хотела к нему прикасаться. Но когда это сделала – не смогла удержаться, – он хрустнул под моими пальцами. Отшатнувшись, я вытерла руки о джинсы.

В отблесках сосулек я увидела разрез, идущий от края до края. Растянутый безгубый рот.

С той же бесплотной беспомощностью я наблюдала, как мои руки тянутся к глубокой расщелине. Как снова раздается треск, как сыплются частички, когда мои пальцы обхватывают эти губы – они крепче, чем казались, – и я морщусь, но мои пальцы погружаются глубже, и кончики касаются чего-то внутри. Чего-то гладкого, скользкого, тошнотворного.

Но это меня не остановило. Мне нужно было увидеть.

Губы поддались, когда я попыталась их разжать. Шерстистый покров был лихорадочно-теплым под моими ладонями. А потом «пасть» распахнулась, и я слишком поздно поняла, что эту штуку уже открывали до меня.

Это был не спальный мешок и не стручок молочая. Это был кокон. Он раскрылся, как саркофаг, и выпустил запах своего обитателя – мыла Irish Spring, которым Плам так часто пользовалась в силу его дешевизны.

Двадцать четыре

17:16

На секунду мне показалось, что я сплю, но это ощущение быстро прошло – как бывает, когда тебя внезапно окатывает озерная волна: первоначальный шок, щиплет в носу от щелочи, а потом все снова приходит в норму.

Ее лицо смотрело на меня из своего последнего пристанища внутри той оболочки.

Это я, Черри.

Плам была обнажена. Ее руки были прижаты к груди, а ноги опущены вниз. Она покачивалась в своей колыбели, невесомая, как пучок гусиных перьев.

Я закричала. Оглушительно громко. И тут моя челюсть захлопнулась.

У Плам не было глаз. Под веками виднелись две впадины. Рот был приоткрыт. Зубы, десны и язык – все это отсутствовало. Сначала я списала все на игру света, но нет: остались только губы, да и те сморщились – так, должно быть, выглядят губы после нескольких месяцев пребывания под землей.

Три дырки на лице Плам напомнили мне шар для боулинга.

Мои пальцы двигались по ее щеке, переносице, лбу, пока не добрались до пряди жестких волос и…

…погрузились в расщелину в коже головы. Коснулись ее черепа.

Убрав пальцы, я перевернула тело. Думала, оно запутается в лампочках-сосульках, но тело было настолько обезвоженное, что перекатилось без всякого трения. Его будто покрыли канифолью.

Я заметила еще одну пару губ, тянущихся от основания позвоночника к макушке, – кожа вздымалась рваными пиками по всей длине этой обширной раны. Я поняла, что больше ничего не может быть внутри. Что бы ни вышло из нее, оно унесло с собой все, оставив пустоту там, где когда-то была Плам.

Это было зрелище хуже, гораздо хуже, чем труп Эстель.

Как будто – мой разум кричал об этой возможности – за лицом Чарити выросло еще одно. Лицо, которое медленно формировалось, его черты проявлялись… А затем оно отделилось, оторвалось с хриплым чавканьем, когда вторая внутренняя голова расколола заднюю часть черепа Плам, выпуская наружу эту обновленную версию.

У новой версии были глаза прежней. Их она сохранила.

Гусеница забирается в кокон…

Двадцать пять

17:18

Голос разнесся эхом.

…а выходит бабочка.

Когда она появилась из-за мешков с удобрениями, это зрелище вызвало у меня такую тошноту, что я едва сдержала крик. Мне пришлось с силой прижать ко рту ладонь, расплющив губы, чтобы подавить его.

В тусклом свете подсобки девушка – обнаженная, прямо как Плам в своем коконе – совсем не походила на Чарити. Тело Плам было крепким, плотным, функциональным. Это же казалось, вовсе не занимало пространство, в котором находилось, а существовало в отдельной карманной вселенной; атомы, окружающие его, вибрировали, превращаясь в микроскопические взрывы.

Девушка обошла мешки с удобрениями, давая мне себя рассмотреть. Она была бледна, как свечной воск, и болезненно худощава. Только в плечах и бедрах явно чувствовалась сила. Я не могла разглядеть