Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

положил в карман и ушел налегке, оставив на меня свой рюкзак. Я провожал его взглядом, но почему-то быстро потерял из виду, хотя скрыться ему было негде – недостройку окружали пустыри и редкие частные дома. Но мне быстро стала пофиг эта странность, и я залип в дудл джамп[11], чтобы скрасить время.

Лёха вернулся через полчаса. Показал мне фотку: его жизнерадостная морда на фоне входа в Сосновку, а на груди гордо, как орден, развернут мой листок с карикатурой.

– Да ты гонишь! – Я сразу по-детски ушел в отрицание.

– Ну, ты смотри, твоя ведь, твоя?! – смеялся Лёха.

Я долго разглядывал мыльное фото, увеличивал, сверял детали, как будто я детектив Шерлок Холмс, расследую дело скорострела Лёхи, который за тридцать минут пробежал почти семь с половиной километров. Дважды.

– Такси?.. – с отчаянием протянул я.

Хотя знал, что трава зеленая, а у Лёхи нет денег на такси. Накопить бабок, чтобы просто развлечь меня разок после того, как на день пропасть? Ну такое. Поэтому мне ничего не оставалось, кроме как принять реальность: Лёха теперь супергерой.

– То есть хочешь сказать, что ты – Флэш[12]? И чего, ты так куда угодно можешь?

Лёха потер затылок, пожал плечами, покивал. Мне стало ясно: мы два клиента дурки. Потому что нет на свете дорог таких коротких, чтобы они сжимали само время.

Потом я не раз убедился, что еще как есть. Лёха теперь никогда никуда не опаздывал. Он мог вставать без десяти восемь и спокойно приходить на урок за минуту до звонка, хотя жил в двух кварталах от школы. Со временем скашивать это самое время у него получалось все лучше и лучше. Но, когда мы гуляли вдвоем, все было нормально – Лёха осознанно не водил меня короткими дорогами. А потом вдруг предложил.

– Это хоть безопасно?

– Вроде как да.

– А мы не нарушаем никакой пространственно-временной континуум или типа того?

Лёха, смеясь, закинул мне руку на плечо:

– Это просто короткая дорога, а не телепорт.

Я так не считал, однако все равно согласился. Было слишком любопытно. Мы пошли, а потом он аккуратно, но крепко взял меня за руку. Я неловко дернулся от неожиданности и попытался вырваться.

– Лёха, ты что, пидор? – как-то беспомощно спросил.

– Конечно, братишка, сказать забыл, иди сюда!

Он начал манерно дуть губы и целовать воздух.

– Бля, пусти, все смотрят же!

Я шипел и дергался, пока не наткнулся на непривычно серьезный взгляд.

– Не вырывайся. Иначе никак не пройдешь. Заблудишься.

И что-то настолько неприятное было в этом простом «заблудишься», что мне сразу расхотелось шутить.

– А что будет?

Лёха неохотно ответил:

– Бабушка рассказывала: тот, кто заблудится на дороге, потеряет душу. И никогда не найдет покоя.

Жарким летним днем меня пробрал озноб. Я всегда боялся жутких бабкиных поверий, а потому усиленно закивал, мол, понял-принял, и крепче сжал чужую ладонь. Пошли дальше. И так все было плавно, обыденно, что не сразу заметил: люди вокруг пропали. Дорога казалась знакомой, но смутно. Типичная дворовая тропа между панельками. Многоэтажки, детские площадки, редкие ларьки. Возле одного из них я предложил купить водички, но Лёха с таким ужасом посмотрел на меня, что я резко захлопнул рот на полуслове. Когда обернулся к ларьку, заметил, как в темном раскрытом окошке посветила чеширская улыбка.

Стала ясна еще одна странность: мы шли только дворами, выходя из одного пространства и тут же попадая в следующее. Все они – копии друг друга. Стало совсем не по себе, когда Лёха уверенно зашел в подъезд, поднялся на этаж и без ключа открыл чью-то квартиру.

– Лёх, что за хрень?!

Моя ладонь вспотела и скользила, но я не отпускал его руки.

– Спокойно, так короче. Все равно никто тут не живет.

– Откуда ты…

Квартира была заброшенной, со следами ушедшей жизни – всюду вещи прошлой эпохи, покрытые серой пылью. Лёха дошел до открытого окна, буднично скомандовал:

– Сейчас будем прыгать.

И прыгнул, потянув меня за собой. Я завизжал, уж думал: все, дошутились. В новостях напишут: «Их разлучила смерть: два малолетних шиза-домушника вышли из окна, держась за руки». Но высоты было с локоть, хотя я помнил, что мы поднялись на второй этаж.

– Ну ты и трус! – рассмеялся Лёха и повел меня дальше, уходя от многоэтажки в сторону детской площадки.

Я в шоке осмотрел пустую стену без единого окна, которая осталась за спиной:

– Какого ху…

Лёха собирался ответить, но дверь ближайшего подъезда открылась, и оттуда вышел бомж. Точнее, так показалось из-за небрежного рваного вида, но у меня была пара секунд приглядеться, пока Лёха впал в ступор. И я понял: нет, перед нами не бомж и вообще не человек. Потому что не лохмотья это, а слои рваной гнилой кожи, покрытой струпьями.

Существо повернуло к нам искореженную морду, неестественно широко раскрыло рот, и тут Лёха побежал, таща меня за собой. Мы удирали, как будто за нами гналась свора псов. Бежали через дворы, насквозь пролетали коридоры многоэтажек, плутали в заброшенных хатах, снося мебель. Казалось, Лёха не находил нужной дороги, пока не свернул в тупик. Я коротко обернулся: этот уродец катился за нами на четвереньках. Стало страшно до обоссывания. Дернул Лёху за руку и заскулил, но он уже обнаружил лаз между домами. Мы протиснулись, ободрали локти, спину и коленки, а вылезли уже на людной и знакомой улице – в паре кварталов от Лёхиного дома. Мои глаза намокли от пережитого стресса и облегчения. Посмотрел на Лёшу, чтобы глупо пошутить, но осекся. Лицо друга было бледным, губы дрожали, зрачки сузились до точек, и я мгновенно понял: что-то случилось.

– Лёх, – спросил я осторожно, отпуская его руку и хватая за плечо, – что это?..

Зазвонил телефон, Лёша взял трубку. Посмотрел на меня пустым взглядом. Я прочитал на его губах:

– Бабушка умерла. Приступ.

Мне нечего сказать о Лёшиной бабушке, кроме очевидного: она была замечательной, доброй женщиной, делилась старческими мудростями и готовила самый вкусный торт «Черепаха» во всем мире. У нее были теплые сухие руки и невесомые объятия – я чувствовал их не раз.

Похоронили через три дня. На отпевании Лёша заплакал, и я поддержал его под локоть, чтобы не упал. Когда гроб погружали в землю, вышло солнце. Оно отражалось в черной лаковой крышке, и мне казалось это неправильным: не может светить солнце в такой день.

Лёха долго смирялся с утратой – в их семье все связи были стальными. Если одна нить обрывалась, остальные еще долго звенели горем.

Поначалу он молчал, а потом мы стали много говорить о его бабушке, о смерти, и так я понял, что Лёха постепенно отходит. Он рассказал мне про тот день:

– Все было хорошо, пока не выскочила эта… штука. Я точно не знаю, но бабушка говорила, что они тянутся к