Молох Мори - Мираниса Мираниса

на пару мгновений притих в скорби. Телёнок Алистер вроде казался неприметным объектом местного ландшафта – сурового, но по-своему прекрасного. Его медная шкурка цвела осенью, пестрила красками белфастской Гранд Оперы. Но кроме спешно крепнущего и растущего пятна, бычок не запомнился ничем примечательным. Так почему Фланагану сделалось тоскливо, когда он услыхал новость от Уолш? Закусив губу, пастырь судорожно выдохнул и уронил голову на грудь, словно шея его надломилась.

– Ясно, – прошептал священник. – Всё-таки спустили с него шкуру.

– Если вас это утешит, то в тот день я была на вашей стороне.

– Не утешит.

– Я даже позволила вам наговаривать на моего мужа.

Алистер поморщился при упоминании Йорика. Уолш, впрочем, тоже безнадёжно обняла себя за плечи и вдохнула. Её усталое выражение, однако, сменилось удивлением, когда морийка взглянула на бок священника. Она потянулась, но тут же отняла руку.

– Что это? Вам плохо?

Фланаган посмотрел на свой бок и прижал к рёбрам руку. Вымученно улыбнулся, до того жутко, что женщина с опаской отстранилась.

– Всё в порядке. Это не моя кровь.

– Чья же?

– Бартлея. Он поранил руку, пытаясь вытащить гвоздь, – протараторил настоятель. – Там, у церкви.

Уолш недоверчиво кивнула и отошла к девочкам. Присев на колени, морийка обняла их. На одно детское плечико водрузилась её квадратная голова.

– Эдалин, вы ведь пришли не об Алистере скорбеть, – выдал священник. – Так зачем вы здесь?

– Йорик выгнал меня, – ответила Уолш и заплакала.

Девочки продолжали стойко держаться под мамиными слезами. Они не смотрели ни на мать, ни на друг друга. Не тянулись обнять рыдающую Эдалин.

– Из-за чего? – спросил Алистер. – Как посмел? Вас да с двумя детьми.

– Всё так навалилось, – сквозь плачь пролепетала Уолш.

– Что случилось-то?

Фланаган подошёл и склонился над морийкой. Его тень опоясала три головы и одну печаль. Он сжал кулаки в недовольстве.

– Я с ним разберусь, – бросил священник и отвернулся.

– Погодите! Не надо! – Эдалин поднялась на ноги, стоило настоятелю отойти. – Не трогайте его.

– Довольно! – огрызнулся священник. – Йорика ни по какому делу трогать нельзя. С чего бы?

– Я сама виновата!

– Как же можно провиниться, чтобы в мороз с детьми оказаться на улице?!

Фланаган обернулся к женщине. Глаза её, казалось бы, вытекли вместе со слезами. Она кусала губы и виновато оборачивалась на дочерей. Каждая смотрела кто куда: одна – на море, другая – в сторону своего дома. Милостью к Уолш малышки не взошли.

– Йорик не виноват.

– Так что случилось? – настойчивее спросил пастырь, приблизившись к морийке.

– Просто он прознал, что… – Уолш вновь обернулась на дочерей. – Что я люблю другого.

– Другого?

– Не совсем люблю, конечно, но ведь и сам Йорик тоже мне верность не хранит.

– Вы что, водили в постель другого мужчину? – тихо спросил пастырь. – Зачем?

– Так он тоже гуляет!

– Эдалин! Как же так? А как же ваши дети?

– Да и что дети-то?! – всхлипнув, крикнула Уолш.

– Вы же больше всех обвиняли Району в блуде! А сами-то?

– Она-то тут причём?! Вечно вы лезете со своей Районой!

– Как вы не понимаете? – возмутился Фланаган. – Из-за вашего с супругом поведения страдают девочки.

Алистер притих, когда белокурые головы повернулись в его сторону. Девичьи лица выглядели беспристрастными, как всегда. Они непонимающе моргали, выворачивая шеи, точно совята. Пастырь хмыкнул.

– Не при них.

– Я не на суд пришла, – обиженно выпалила Эдалин.

Алистер пристыженно притих. Он не судья – так сам решил. А значит, ему пристало молчать обо всех тайнах Мори. Настоятель печально вдохнул и оглядел свою лачугу. Слишком мало места для матери с двумя дочерями.

– Вам совсем некуда идти?

– Некуда, – отрезала морийка. – Мы и без того почти весь день просидели на скамейке у своего дома.

– Что ж, тогда добро пожаловать. Но не радуйтесь, Эдалин. Лучше оставьте дочерей и возвращайтесь к мужу. Миритесь, прощайте друг друга.

– Я уж без вас как-нибудь разберусь.

– Не жалейте себя. Жалейте детей. Они уж точно не заслужили такой участи, – с заметным отвращением в голосе ответил Алистер. – Я на днях поговорю с Бартлеем. Дом Томаса и так пустует. Может, удастся пристроить вас туда. Пока.

– Я в дом висельника не войду, – предупреждающе выдала Эдалин. Руки её легли на детские плечики в защите. – И дочерей не пущу.

Девочки слегка надули губы и прижались головками к материнским рукам. Холоднее, чем можно было представить. Их печальные ясные очи напоминали морийское небо. Извечно его заволакивало облаками, мглой и местными поверьями. Так и детские невинные глазки сурово глядели на священника из-под пелены несчастий. Фланагану оказался знаком этот взор. Когда-то он точно таким же глядел на мир вокруг – глазами рано повзрослевшего ребёнка.

Эдалин вновь всхлипнула и осела на землю. Обняв дочурок, она тихо заплакала.

– Простите меня. Не такую жизнь я нам хотела.

Алистер вдохнул и обернулся в сторону холмов. Чуть пройдя по извилистой невидимой тропе, можно было нарваться на дом прежнего настоятеля. Самый большой и роскошный, ныне он пустовал, а столь значимую фигуру на острове впредь нарекли просто висельником. Сколько провисел труп Томаса, прежде чем морийцы соизволили снять его с петли?

Редеющий плач Уолш напоминал пастырю о бедах. О перемещённом после бойни фронте. О пороховой дымке, что застелила улицы и стекала в кюветы. О стонах задетых картечью бойцов. Надсадное и нарастающее, это стенание становилось беззвучным на выдохах. Так громыхало небо в ненастье. И море тоже.

– Плачьте, – тихо уронил священник. – Временами сожаления – единственное, что у нас остаётся.

– Не измывайтесь надо мной, – провыла Уолш, отняв лицо от детских плеч.

Алистер украдкой взглянул на девочек. Безжизненные лица их теперь скорбью окружили мамину голову. Они не обняли Эдалин в ответ, но тихонько посапывали. Глаза их заволокла пелена слёз.

– Просите холмы покрыть вас, – прошептал Фланаган.

С этими словами настоятель сунул руку под полы сутаны и выудил из кармана ключ от лачуги. Он протянул его одной из девочек, а затем развернулся, медленно скатившись с кургана.

Уж больно много сожалений выпало на настоятельскую голову. Алистер с трудом выдерживал плач Эдалин, но глядеть на вымученные детские лики он не