Пантеон оборотней. Приключения Руднева - Евгения Якушина

– Не настоящий. Это будет подделка, но неотличимая от оригинала.

– И что это будет за поддельный документ? – интонации мадам Атталь сделались такими, с какими она, должно быть, обсуждала заключение нового контракта. – Ты же понимаешь, Дмитрий, я должна знать свой товар, чтобы суметь продать его.

– Это выдержка из реестра земель, кои Его Императорского Величества канцелярия намерена приобрести в собственность.

Руднев протянул мадам Атталь полученную от Граббе бумагу.

Шарлотта внимательно просмотрела документ и задумалась.

– Это будет слишком подозрительно, если я предложу только портфель и эту бумагу, – сказала она наконец. – Уваров, конечно, глупец, но не вокруг дурак.

– Круглый дурак, – поправил Белецкий.

– Да!.. Он не круглый дурак и, кроме того, он трус. Мы его не спровоцируем, а спугнём… Если вы позволите, господа, я знаю, как сделать так, чтобы и у мухи нос не заострился!

Руднев с Белецким недоумённо переглянулись, а потом, одновременно сообразив, выпалили хором:

– Комар носа не подточил!

Француженка утвердительно кивнула и продолжила.

– Я устрою для Théodore настоящую ярмарку! Помимо вашего реестра предложу ему купить ещё несколько интересных бумаг.

– А где ты их возьмёшь, Шарлотта? – осторожно поинтересовался Дмитрий Николаевич.

– Ты забыл про мой сейф, Дмитрий? – мурлыкнула француженка и, потирая руки, возбуждённо добавила. – Как вы вовремя всё это задумали, господа! Сегодня вечером Théodore поедет в клуб проигрывать в карты. Что ж, я предложу ему игру поинтереснее!.. Только для этого придётся поменять все мои сегодняшние планы!.. Господин Белецкий, просите подавать обед как можно скорее. Мне ещё нужно успеть в банк.

– В какой клуб? – уточнил Руднев.

– В Разумовский, – ответила француженка. – В тот, что на Тверской. Ты бывал в нём, Дмитрий?

– Да, у меня членство в этом клубе… Но как ты, Шарли, намереваешься в него попасть? Женщинам вход туда воспрещён.

– Там даже женской прислуги нет, – вставил Белецкий.

Француженка одарила своих собеседников высокомерным взглядом и выразительно фыркнула.

– Мужчины – такие снобы! – заявила она, небрежно поправляя нескромно сползший на груди бархат. – Не беспокойтесь, господа, с этим проблем не возникнет.

– И всё же? – настаивал Дмитрий Николаевич.

Мадам Атталь снисходительно улыбнулась.

– Что является непременным атрибутом этого клуба, Дмитрий? – спросила она.

Руднев на секунду задумался и ответил.

– Сотерн52.

– Верно, – подтвердила Шарлотта. – И да будет вам известно, господа, что сотерн в Разумовский клуб поставляется исключительно с винодельни Château d’Yquem (фр. Шато д’Икем), которую я унаследовала от своего первого мужа. Так вот, по уставу клуба поставщик сотерна является его безусловным и пожизненным членом. Мужчина он при этом или женщина, не уточняется… Так что там насчёт обеда? Я голодна.

Московский клуб Разумовского, возникший еще при Петре Алексеевиче как английский клуб, попавший в опалу при его венценосном правнуке и возродившийся при Благословенном сыне оного53, являл собой несомненно славное и значимое собрание высокородных московских мужей, видных сановников и состоятельнейших коммерсантов. За полсотни лет в его стенах побывали многие легендарные полководцы и влиятельнейшие политики – творцы Российской истории, светочи науки и искусства, основатели отечественной промышленности и банковской системы. Не будет преувеличением сказать, что иной раз здесь принимались судьбоносные для империи решения, которые потом лишь формально ратифицировались в министерских кабинетах или получали высочайшее одобрение в приёмной государя. Клуб был благородным сердцем высшего московского общества и одновременно с тем имплювием, в который стекались все новости, сплетни и слухи.

Великая война внесла свои коррективы в, казалось бы, незыблемые правила клуба, впрочем, относящиеся в основном к внешней стороне дела. Парадные мундиры сменились повседневными. Споры о политике сделались допустимыми не только в «Газетной». А любой иной язык, кроме русского, стал почитаться дурным тоном. В целом же атмосфера клуба сохранила свою неизменную напыщенную барственность, затейливо смешанную с гедонистской праздностью.

В семь часов вечера Руднев с Белецким под пристальным, но затуманенным моросящим дождём взглядом каменных львов, охранявших кованные ворота Разумовского дворца, вышли из экипажа и неспешно поднялись по белым мраморным ступеням.

Благообразный швейцар Евлампий Никодимович, славившийся тем, что знал в лицо и по имени всех членов клуба, просиял подобострастной улыбкой и, переломившись в раболепном поклоне, распахнул дубовые двери.

– Господин Руднев! Уж как рад видеть вас, ваше высокородие! Давненько вы, Дмитрий Николаевич, нас своим посещением не баловали! Уж года два, поди!

– Да поболее, – поправил Руднев и сунул в медвежью лапу швейцару трешницу.

– Благодарствую, ваше высокородие!

Евлампий Никодимович сделал кому-то знак, и в прихожей материализовался старший распорядитель клуба Тит Титыч. Низкорослый, с солидным брюшком и большой сияющей зеркальным блеском залысиной, этот суетливый разговорчивый человек напоминал неугомонного скворца. Он опереточно всплеснул руками и, опередив чинного лакея, кинулся принять у Руднева пальто и шляпу.

– Дмитрий Николаевич, дорогой вы наш! Не поверите-с! Вот только вас вспоминал! Что-то давно, думаю, к нам господин Руднев не изволили-с захаживать! – затараторил он. – Дела, видать, думаю, важные али творческий запал!

Смахнув с рукава Дмитрия Николаевича несуществующую пылинку, Тит Титыч переключился на Белецкого, с которым свёл знакомство, организовывая благотворительные аукционы, для которых Руднев неизменно предоставлял свои работы.

– Фридрих Карлович, и вы нынче здесь! Замечательно-с! Ежели найдёте минутку, уделите мне! Покорнейше прошу-с! Мы ко дню рождению Его Императорского Величества54… Храни господь! – Тит Титыч размашисто перекрестился. – К светлой дате, так сказать, планируем-с благотворительный вечер устроить с лотереей-с. На нужды госпиталей… Крайне в вашем совете нуждаюсь!.. И на участие Дмитрия Николаевича, как обычно, рассчитываем-с!

– Непременно, старина… – заверил Руднев и, пройдя в зал, огляделся.

Тит Титыч просеменил за ним и спросил.

– Чего изволите-с, ваше высокородие? Сыграете? Или велите подать ужин в отдельный кабинет? Смею рекомендовать паровую стерлядь или фрикасе телячье…

– А что, Тит Титыч, какого года нынче сотерн подают? – перебил болтливого распорядителя Руднев.

– Так 1905 в прошлом месяце доставили-с, – бодро ответствовал Тит Титыч.

– И что ж? Хорош?

– По мне так 1903 лучше. Сладости меньше, зато куда как более пряный…

– Доверяюсь твоему вкусу, любезнейший! – Дмитрий Николаевич снова не дал распорядителю договорить. – Определи нам стол в главном зале, но так, чтобы не шумно было, и вели подать бутылку 1903.

Тит Титыч, изобразив заговорщический взгляд и понимающе кивнув, проводил гостей к небольшому столику в укромной нише, отделенной от общего зала двумя колоннами, однако дающей великолепный обзор на все четыре входа и выхода из зала.

– К сотерну что изволите-с? Фуа-гра? Сыры? Миндальный крем?

– На твой выбор, – отмахнулся Руднев, и умеющий безошибочно угадывать господские желания распорядитель моментально