Пантеон оборотней. Приключения Руднева - Евгения Якушина

Неприятная сцена привлекла внимание других посетителей читального зала. Андреевский кавалер всхрапнул и зашевелился, толстяк с газетой зашуршал ею ещё сердитее, а молодые спорщики прервали свой диспут, завертели головами, но, впрочем, тут же утратили интерес к происходящему.

Шарлотта, видимо, обратила внимание интенданта на присутствие свидетелей, и тот поутих, но разговор между ними оставался напряжённым. Говорила больше француженка, а полковник лишь огрызался.

Спустя несколько минут накал диалога спал, а выражение лица полковника сделалось унылым. Атталь что-то напоследок коротко спросила, Уваров обречённо кивнул, поднялся и, пытаясь придать себе молодцеватый вид, пошатываясь, потянулся лобзать ручку своей собеседницы. Шарлотта руку отдёрнула и повернулась уходить.

Тут профессор Шлау прервал свои библиографические изыскания и с чрезвычайно радушным видом направился к Шарлотте и Федору Борисовичу.

Завидев приближающегося профессора, интендант так переменился в лице, что Руднев, почувствовав неладное, поспешил присоединиться к компании. Когда он подошёл, мадам Атталь нетерпеливо поглядывала на выход из зала, полковник, уже более-менее сумевший взять себя в руки, неубедительно блеял что-то насчёт того, что никак не ожидал такой приятной встречи, а Роман Арнольдович, соглашаясь с тем, что встреча и впрямь чрезвычайно внезапная и столь же радостная, аккуратно оттеснял интенданта обратно к столу.

Дмитрий Николаевич уже собрался было предложить Шарлотте своё общество и проводить её в буфет, но тут подле них оказался неизвестно откуда взявшийся барон фон Клебек. Материализовался он так внезапно и бесцеремонно, что все четверо – Руднев, Атталь, Уваров и Шлау – опешили.

Визгливым тенорком Птолемей Вольфович тоже принялся взахлёб нести какие-то банальности насчёт бесконечной радости от возможности лицезреть каждого из присутствующих, особенно очаровательную мадам Атталь, которая своим лучезарным присутствием словно весеннее солнышко, которого, видит бог, так не хватает этой весной, согревает и освещает строгое мужское общество… Он говорил так много и так витиевато, что от его болтовни Руднев утратил сосредоточенность и опомнился лишь тогда, когда услышал тревожный окрик Белецкого.

Дальнейшие события запечатлелись в памяти Дмитрия Николаевича каким-то рванным, сбивающимся с ритма стаккато.

По галерее в читальный зал стремительно вошёл совсем молодой человек в гимназическом мундире. За плечами юноши драматично развивался черный театральный плащ с пурпурным подбоем. Гимназист остановился, гневно выкрикнул срывающимся от волнения мальчишечьим голосом: «Смерть оборотню!» – и поднял руку, в которой оказался маузер. Слепое чёрное дуло смотрело в кого-то из стоящих рядом с Рудневым, а то и в него самого.

В зале раздались испуганные возгласы. Шлау и фон Клебек шарахнулись в разные стороны. Уваров с матерной бранью распластался на паркете. Дмитрий Николаевич кинулся к Шарлотте и, прикрывая её собой от стрелка, тоже повалил на пол. Падая, он успел заметить, что Белецкий одним броском оказался подле молодого человека и перехватил сжимающую пистолет руку.

Грохнул выстрел. Зазвенела осыпавшимся хрусталём разбитая люстра. Рявкнул второй выстрел, на этот раз у Руднева над ухом, оглушая и принуждая прикрыть свободной рукой голову. И наконец наступила гробовая тишина.

Глава 22

– Я уговорил Шарлотту поехать к нам на Пречистенку. Под твоей охраной ей будет там безопаснее, чем в «Национале»… Когда доедете, сообщи мне сюда и вели позвать для Шарли доктора, – торопливо наставлял Белецкого Дмитрий Николаевич.

Белецкий смотрел хмуро, но возражать взнервлённому Рудневу не смел.

– Не беспокойтесь, Дмитрий Николаевич, – ровно ответил он. – Я позабочусь о мадам Атталь.

Коротко кивнув, Белецкий подошёл к француженке и учтиво подал ей руку.

Женщина неестественно прямо сидела в кресле, обхватив себя руками словно от холода и глядя прямо перед собой тусклым взглядом. Губы Шарлотты были плотно сжаты, на лбу между изящными бровями проступила глубокая складка, прическа была помята, и из неё выбивалось несколько шелковистых каштановых прядей. На столике подле кресла лежала отколотая шляпка с вуалеткой, а рядом с ней стояла рюмка с какими-то контрабандными успокоительными каплями из личных запасов Тит Титыча, к которым француженка не притронулась.

Мадам Атталь вздрогнула, поднялась и молча проследовала за Белецким, проигнорировав предложенную руку.

Руднев проводил Шарлотту тревожным взглядом и повернулся к вошедшему в этот момент в общую залу Терентьеву.

– Как сквозь землю провалился! – мрачно ответствовал тот на немой вопрос Дмитрия Николаевича. – Видать, ход какой-то скрытый знал. Наверняка тут такие есть, хотя этот ушлый жук – Тит Титыч – и божится, что ничего такого в вашем благородном заведении нет и быть не может.

Коллежский советник говорил о профессоре Шлау, исчезнувшем неизвестно куда после трагического происшествия в читальном зале.

Когда опамятовший после двух выстрелов Руднев поднял голову и убедился, что Шарлотта цела и невредима, взору его предстала следующая картина: молодые спорщики с расширенными от ужаса глазами выглядывали из-за поваленных стопок книг, два пожилых чиновника сжались в своих креслах и что-то невнятно лопотали, Уваров продолжал лежать ничком и, подскуливая, сквернословил, фон Клебек, стоя на четвереньках, с ошалелым видом высовывался из-за ближайшего книжного шкафа. Единственным, кто выглядел собранным и хладнокровным, был профессор Шлау, опустившийся на одно колено и державший в вытянутой вперед руке карманный браунинг. Он бесстрастно смотрел на неподвижно лежащего юношу и Белецкого, тщетно пытающегося нащупать на шее молодого человека пульс.

Белецкий встретился с Дмитрием Николаевичем взглядом, покачал головой и накинул на лицо стрелка угол театрального плаща.

Тут в читальный зал ринулись другие гости и прислуга. Поднялась суматоха. Через пять минут в клубе уже было с десяток полицейских – наружных и сыскных – во главе с Терентьевым. Тогда-то и выяснилось исчезновение Романа Арнольдовича, произошедшее совершенно незаметно для всех.

– Свидетелей переписали и отпустили, – продолжил докладывать Терентьев. – Всех, кроме интенданта. Этот под надзором…

– Стрелка опознали? – спросил Руднев.

Лицо Анатолия Витальевича потемнело, по щеке пробежала судорога.

– Опознали… У него бирка с именем к мундиру приторочена… Алексей Жарковский… Пятнадцати лет от роду… Удалось телефонировать директору гимназии, тот признал по приметам… Мальчишка совсем!.. Отец его, штабс-ротмистр, погиб еще в августе четырнадцатого под Танненбергом56. А старший брат, корнет, два месяца назад калекой вернулся… Без ног… Так-то вот… Не знаю, как я его матери в глаза смотреть буду…

Сыщик налил себе сотерна из недопитой Рудневым и Белецким бутылки, отхлебнул и поморщился неуместной праздничной сладости элитарного напитка.

– Чаем в вашем симпосии разжиться можно? – брюзгливо спросил он.

Дмитрий Николаевич дёрнул сонетку и повелел явившемуся перепуганному лакею принести коллежскому советнику чаю, а себе кофе.

– Как мальчишка умудрился в Разумовский дворец пробраться? – задал вопрос Руднев.

– Просто и дерзко, – откликнулся Терентьев, делая жадный глоток из высокого стакана в изысканном