Пантеон оборотней. Приключения Руднева - Евгения Якушина

Коллежский советник внезапно оживился.

– А что, Дмитрий Николаевич, если Шлау с экзорцистами этими заодно?

– С чего такая мысль? Будь оно так, зачем бы профессор гимназиста застрелил?

– Так за тем и застрелил, чтобы юнец не рассказал чего на допросе и тайны их не выдал. А потом и сам исчез!

– Сомнительно как-то, Анатолий Витальевич! – покачал головой Руднев.

Но коллежский советник вдохновлённо продолжил развивать свою версию.

– Шлау мог и убийство Судейкина по той же причине инициировать. Предположим, он внедрился в компанию Киршнера, чтобы через неё выйти на участников заговора Вер-Вольфа. Вдруг Судейкин приводит на сходку Белецкого, о котором известно, что он сыскной агент. Шлау догадывается, что Судейкин осведомитель, значит, он может выдать полиции и его, тем самым засветив деятельность мстителей.

– Белецкий в этом случае был бы для Шлау ещё более опасен! Почему же его серебряной пулей не застрелили?

– Потому что, Белецкий не предатель, то есть не оборотень. Зачем на него серебряную пулю переводить? И отравы хватит! А вот Судейкин по всем статьям – нечисть!

– Ну, а к стрельбе в «Национале» вы Шлау как притянете?

– Тут не знаю, – признался сыщик. – Может, в этом случае он и ни при чём был. Это ничему не противоречит!.. Ну согласитесь же, Дмитрий Николаевич, Шлау вполне подходит на роль подпольщика! Якшается с контрабандистами и таинственным Багратионом, который по всем статьям выходит, что немецкий шпион, записки какие-то на приеме неизвестно кому передаёт и наводит ужас на предателя-полковника… Кстати, где наш хворый интендант? Уж не помер ли?

Вопрос про интенданта отчего-то заставил Руднева заволноваться. Он вдруг понял, что всё то время, пока они ожидали возвращение Уварова, где-то подспудно его беспокоила какая-то мысль.

– Что? – напряжённо спросил Терентьев, заметив тревогу Дмитрия Николаевича.

И тут до Руднева дошло.

– Окно! – воскликнул он и сорвался с места.

Дежуривший у дверей уборной городовой немало удивился при виде начальства, бежавшего к нему по коридору.

– Где полковник? – рявкнул Анатолий Витальевич.

– Дык, они ж как в отхожее зашли, так всё ещё тама… – растерянно ответил служивый.

Руднев с Терентьевым, едва не снеся с петель дубовую дверь, ворвались в мужскую комнату и убедились, что Уварова там нет. Туалетные кабинки были пусты, а скрытое атласной гардиной окно оказалось распахнутым.

Вошедший вслед за начальством городовой обалдело осматривался по сторонам, дивясь на бархатные банкетки, зеркала в пол, мраморные умывальники со сверкающими латунным блеском кранами и столик из красного дерева, на котором были выставлены ваза с фиалками, батарея каких-то флаконов и невероятное количество щёток и гребней всех видов и размеров, предназначавшихся для всякого фасона причесок, усов, бород и бакенбард.

– Ну, Руднев, мы с вами и молодцы! – простонал Анатолий Витальевич. – Второго упустили! – коллежский советник повернулся к городовому. – Ты что ж, дурень, за дверью-то стоял?

– Дык, ваше высокоблагородие, я ж не знал! – виновато ответил тот. – Я думал, нужник, а здеся-то что твой Елисеевский магазин…

Доктор Петуш встретил Терентьева с Рудневым в дверях читального зала и с порога задал вопрос:

– Дмитрий Николаевич, вы уверены, что профессор стрелял из браунинга? Какая это была модель?

– Я же уже говорил. Бельгийский карманный браунинг, шестизарядный, две с половиной линии60, – без колебаний ответил Руднев. – Почему вы снова спрашиваете, Алвис Екабсович?

– Потому что у меня возникли сомнения в правоте ваших слов, – отчеканил лифляндец.

– Доктор, мы оценили интригу. Переходите к сути! – раздражённо потребовал коллежский советник.

– А суть, милостивые государи, заключается в том, что мальчик не мог быть застрелен из такого пистолета, – высокомерно пояснил судебно-медицинский эксперт.

– Да объяснитесь же, Алвис Екабсович! Что мне из вас по слову клещами тянуть приходится! – рявкнул теряющий всякое терпение сыщик.

– Размер и форма раны убитого соответствуют ранению, нанесённому пулей значительно большего калибра, – невозмутимо ответил Петуш. – Я бы предположил, не менее четырех с половиной линий. Пуля застряла в теле, извлечь её прямо здесь мне не удалось, но не думаю, что я сильно ошибаюсь в оценке.

– И всё же вы ошибаетесь, доктор! – рьяно возразил Дмитрий Николаевич. – Вы пулю не видели, а я видел пистолет своими глазами!

Лифляндец отмахнулся.

– Вы ненадёжный свидетель, Дмитрий Николаевич, – заявил он, поправил очки и перешёл на менторский тон. – Мозг человека – занятная штука! Когда мы попадаем в ситуацию высокой степени риска для жизни, пугаемся за себя или других, наш разум начинает сам себя защищать от чрезмерного потрясения и просто-напросто частично перекрывает восприятие действительности. Это происходит с каждым, не зависимо от того, насколько он храбр, и насколько крепки его нервы. Такая реакция называется на английский лад – шок. (от англ. shock – потрясение, удар) Когда же человек начинает приходить в себя, наш мозг, – Алвис Екабсович постучал своим длинным тонким пальцем себе по виску, – подсовывает нам вместо отсутствующих воспоминаний фантазии. И чем развитее у человека творческое начало, тем больше подобный самообман кажется ему реальностью.

– Доктор! Нет у меня никакого шока! – взвился Руднев. – И тот факт, что Шлау палил из браунинга, – никакая не фантазия! Это вы ошибаетесь насчёт ранения!

– У вас был шок, – упрямо заявил Петуш. – И насчёт ранения я не ошибаюсь. Но в одном вы всё-таки правы, Дмитрий Николаевич, выстрел из браунинга действительно имел место.

Лифляндец подал знак следовать за собой и указал собеседникам на деревянную стеновую панель с глубокой выщерблиной.

– Вот! – лаконично произнёс он, вынул из кармана бумажный конверт и передал его Терентьеву.

В конверте оказалась пистолетная пуля калибра в две с половиной линии.

– Что же получается? – озадаченно спросил Анатолий Витальевич, перекатывая в ладони кусочек свинца. – Выходит, выстрелов было не два, а три. Дмитрий Николаевич, вам один из выстрелов слишком громким не показался? Сдвоенным?

Руднев растерянно развёл руками.

– Ничего такого мне тогда не подумалось. Но ситуация и впрямь была чрезвычайной. Может, Алвис Екабсович прав, и во всём этом сумбуре я просто не понял, что произошло?

– Я всегда прав! – самодовольно изрек доктор и продолжил уже без бравады. – То, что выстрелов было по крайней мере три, очевидно. Вопрос в том, кто был третьим стрелком и убийцей. Разумеется, есть шанс, что им был кто-то из известных нам участников или свидетелей происшествия…

– Такое маловероятно! – перебил Руднев. – Стрелка заметил бы Белецкий. Он был рядом с гимназистом и мог видеть весь читальный зал.

– Мог, – согласился Петуш. – Но не факт, что видел, хотя бы потому, что был сосредоточен на мальчике, которого