Пантеон оборотней. Приключения Руднева - Евгения Якушина

Глаза мадам Атталь недобро сузились.

– De quoi tu me suspectes? (фр. В чём ты меня подозреваешь?) – сквозь зубы спросила она.

– Je ne le pensais pas! (фр. Я ничего такого не имел в виду!) – поспешил откреститься Руднев, ему было нестерпимо стыдно за свои подозрения, которые он ещё и не посмел высказать впрямую, а пытался прояснить исподволь. – C' était juste une question. (фр. Это был просто вопрос.)

Губы француженки скривились в презрительной ухмылке.

– Tu mens très mal, Dimitri, (фр. Ты плохо умеешь врать, Дмитрий) – кинула она с пренебрежительным смешком.

А потом её сердитость как-то разом улетучилась, и Шарлотта снова сделалась печальной и усталой.

– C'était tout cela est la guerre, Dimitri. Toute cette satanée guerre… (фр. Это всё война, Дмитрий. Проклятая война…) – прошептала она и, повернувшись к Рудневу спиной, снова свернулась калачиком.

– Война пройдёт, Шарли, – мягко сказал он по-русски, погладив француженку по спине. – Всё проходит! Рано или поздно, как уж Бог решит…

– Fais-moi un câlin, (фр. Обними меня) – попросила женщина.

Дмитрий Николаевич лёг рядом с Шарлоттой, обнял её и прижал к себе.

– Всё будет хорошо, Шарли. Всё будет хорошо…

Прислушиваясь к её дыханию, он долго шептал ей слова утешения, называл ласковыми именами и незаметно для себя уснул сам.

Глава 23

Когда Руднев проснулся, Шарлотты рядом с ним не было, а часы показывали начало десятого.

Досадуя на себя за непростительно долгий сон, а ещё больше на Белецкого, который против обыкновения не соизволил разбудить его спозаранку, чтобы погнать упражняться в единоборстве или фехтовании, Дмитрий Николаевич вызвал Никифора, и тот доложил, что мадама изволили подняться в семь часов и тут же уехали, что Белецкий как всегда бодрствует с пяти утра и чем-то там невероятно занят по бухгалтерским делам, и что завтрак может быть подан, как только будет угодно барину. Барину, трапезничавшему последний раз в середине прошлого дня, угодно было завтрак не откладывать, и через полчаса он уже сидел за столом вместе с мрачным и молчаливым управляющим, который толком не притронулся ни к одному блюду.

Дмитрий Николаевич искоса поглядывал на Белецкого и несколько раз попытался завести разговор, но получал лишь скупые односложные ответы. Наконец, ему надоел безмолвный демарш друга. Он отложил приборы и спросил:

– Белецкий, почему ты не ешь? Тебе нездоровится?

– Я здоров, – хмуро отозвался Белецкий, не отрывая глаз от чашки, в которой уже минут пять размешивал сахар.

– Стало быть, обиду на меня держишь? – не унимался Руднев.

Белецкий глянул на Дмитрия Николаевича исподлобья и буркнул:

– С чего бы?

– С того, что вчера вечером разговор у нас вышел занозистый. Извини, что я сорвался и дверью хлопнул. Негоже мне было так себя вести!

– Вы в своём доме, Дмитрий Николаевич, и вправе двери хоть с петель сносить, – снова отвернувшись, глухо ответил управляющий.

– Белецкий, я ведь не отстану! – упрямо заявил Руднев. – Изволь объяснить, что происходит? Не томи, говори уже!

– А что мне вам говорить, коли вы слушать не станете! – взорвался Белецкий. – Blödes Gespräch! (здесь нем. Воздух сотрясать!)

– А ты попробуй, – предложил Руднев, догадываясь уже, о чём предстоит разговор. – Я к твоим нравоучениям привычный!

Белецкий откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

– Что ж, извольте! Sie zwingen! (здесь нем. Сами напросились!) – резко заявил он. – Я считаю, что ваши отношения с мадам Атталь ollkommen inakzeptabel! (нем. Абсолютно недопустимы!)

– Вот как? От чего же такая резкость суждений?

– Sie werden hier blinde Begierde! (нем. Вы поддаётесь слепой страсти!) И она утянет вас в омут!

– Белецкий, а если я скажу тебе, что это не страсть, не прихоть, не увлечение? Если скажу, что люблю эту женщину? Люблю, понимаешь?!

– Ещё не легче!

– Да, Белецкий! Я люблю её! Я хочу дать ей своё имя! Хочу, чтобы она родила мне детей!

– Mein Gott! (нем. Бог мой!) Дмитрий Николаевич! Hört auf, besinnt euch! (нем. Опомнитесь! Придите в себя!)

– Почему это я должен опомниться?! Что ты видишь предосудительного в моём желании жениться на любимой женщине?!

– Ваше желание вполне благородно! Но вы не можете на ней жениться! Es ist unmöglich! (нем. Это невозможно!)

– Почему?!

– Потому что она вовсе не та благородная дама, за которую себя выдаёт!

– Белецкий, тебя беспокоит, что наш брак будем мезальянсом? За честь мою фамильную переживаешь? Так знай, мне всё равно, кто она и откуда родом! Её прошлое не имеет для меня никакого значения!

– Ваша фамильная часть, Дмитрий Николаевич, – ваше личное дело! Я не вправе судить об этом и тем более высказываться! И я говорю вам не о прошлом мадам Атталь! Ich spreche von der Gegenwart! Sie ist eine Betrügerin! (нем. Я говорю о настоящем! Она мошенница!) Авантюристка, шагающая по головам!..

– Белецкий, не смей! – оборвал друга Руднев.

– Нет уж, Дмитрий Николаевич, я скажу! Вы сами хотели от меня откровенности! Мадам Атталь использует вас! Она задурила вам голову и полностью подчинила вас своей воле! Вам изменяет не только здравый смыл, но и глаза! Она погубит вас!

– Прекрати, говорю! Поссоримся!

Белецкий вскочил из-за стола и отшвырнул салфетку.

– Letztes Wort! (нем. Последнее скажу!) Со своей жизнью, Дмитрий Николаевич, вы вольны делать всё, что вам вздумается! Но я не позволю вам ставить на кон расследование, которое изволил поручить нам сам государь, и которое, смею напомнить, вы начали после убийства вашего друга. Ich habe allen Grund zu misstrauen (нем. У меня есть все основания подозревать), что мадам Атталь может иметь в этой истории свой, отнюдь не благородный интерес. И если вы к этому слепы, я глаза закрывать не стану! И действовать буду соответствующе!

Белецкий коротко поклонился Рудневу и стремительным шагом вышел из столовой, оставив Дмитрия Николаевича в одиночестве злиться на друга за его непримиримую позицию и жестокие слова, а ещё больше на себя за неспособность найти достойный ответ и защитить Шарлотту и свои чувства к ней от безжалостных нападок.

Спустя полчаса на Пречистенку с новостями явился Анатолий Витальевич, и на этот раз их оказалось немало.

Для начала он рассказал, что помощник начальника Бутырской тюрьмы Фролов ненадолго пришёл в сознание и попросил принести ему бумагу и карандаш. Врач решил, что Алексей Степанович желает дать письменные показания о случившемся, но тот написал всего лишь три слова.

– Вот, господа, извольте видеть.

И Терентьев