Пантеон оборотней. Приключения Руднева - Евгения Якушина

тот сбежал без плаща, без шляпы и без зонта. Белецкий обошел все любимые места прогулок Дмитрия Николаевича, в Большом Васильевском зашёл в храм Успения Пресвятой Богородицы, который Руднев иной раз посещал, опросил окрестных извозчиков. Но поиски оказались тщетны, и терзаемый тревогой Белецкий вернулся домой.

Он подумывал телефонировать Анатолию Витальевичу и просить помощи, но его останавливало то, что ему придётся без дозволения друга рассказать подоплёку происшедшего, которую он и сам толком не знал, но отлично понимал, что та имеет глубоко личную и крайне болезненную суть. Наконец часы пробили десять раз, и Белецкий не выдержал. Он уже крутанул ручку аппарата, но тут его чуткий слух уловил на лестнице звук знакомых шагов. Мысленно возблагодарив бога, Белецкий метнулся из кабинета.

Он не ошибся, по парадной лестнице поднимался промокший до нитки Дмитрий Николаевич. Оставляя влажные следы на ковре, Руднев наконец поравнялся с Белецким.

– Jesses! Wo waren Sie?! (нем. Господи! Где вы были?!) – воскликнул тот, не столько желая знать, где и впрямь провёл всё это время Дмитрий Николаевич, сколько просто имея потребность дать выход пережитому беспокойству.

– Гулял, – бесцветно ответил Руднев и, не останавливаясь, прошёл к себе.

Глава 24

Прогулка по весенней непогоде не прошла для Дмитрия Николаевича даром. На утро у него начался жар и мучительный кашель. Приглашённый к Рудневу доктор диагностировал у пациента пневмонию и откровенно высказал опасения крайней серьёзностью положения.

К ночи лихорадка усилилась. Больного начали мучить боли в груди и удушье, а ещё через несколько часов Дмитрий Николаевич стал время от времени впадать в забытьё и бредить. Вскоре горячечный бред уже лишь изредка отпускал его из сумрачной мглы, наполненной мутными и зловещими образами, вырвавшимися из потаённых глубин его памяти, в которых он их когда-то схоронил, всю жизнь не позволяя себе в полной мере переживать свои страхи и горе. И чаще других видений Дмитрия Николаевича тревожила мучительная сцена его последнего разговора с Шарлоттой.

Получивший сообщение о болезни Руднева и печальных прогнозах её исхода, Анатолий Витальевич Терентьев бывал на Пречистенке по несколько раз на дню. Белецкого, не отходившего от постели Руднева, он звать не смел, и все новости вызнавал у Тимофея Кондратьевича. Всякий раз старик-дворецкий рыдал на плече коллежского советника, причитая, пенял на себя и Бога за недосмотр и просил сыщика поставить от его имени свечку во здравие обожаемого барина. Терентьев просьбой старого слуги манкировать не смел и шёл в церковь, где земно молился с исступлённостью русского человека, верующего неосознанно, но сердечно истово.

На третий день доктор велел звать к больному священника.

Присутствующий на таинстве Белецкий с ужасом вглядывался в будто бы восковое лицо с заострившимися чертами и прислушивался к хриплому прерывистому дыханию, с трудом вырывавшемуся из приоткрытого, слегка оскаленного рта с пересохшими, посиневшими губами. Он был не в силах принять того, что вот так, неотвратимо и нелепо, он теряет сейчас по сути единственного своего близкого человека, которого привык оберегать и о котором заботился всю свою жизнь. Не находя себе прощения, Белецкий казнил себя за то, что не смог отвести беду, а то и сам же её накликал.

Исповедовавший и соборовавший Дмитрия Николаевича протоиерей церкви Успения Пресвятой Богородицы на Могильцах отец Фёдор, чинный благообразный старец без малого семидесяти лет, осенил крестным знамением ставшего под благословение Белецкого, качнул седой головой и проникновенно пробасил:

– Уповай на Господа нашего Иисуса Христа, сын мой! На всё воля Божья!

В этих словах было столько мудрого смирения и столько светлой надежды, что выкованного из стали Белецкого надломило. Он заперся в своей комнате и дал волю слезам.

Господу всё-таки было угодно, чтобы Дмитрий Николаевич выжил. Что уж там ему больше помогло – елеосвящение с молитвами или проводимое врачом лечение – сказать сложно, но так или иначе на пятый день он вдруг пошёл на поправку, а ещё через несколько дней доктор рекомендовал ему короткие прогулки по саду. Благо дело, к этому моменту весна наконец бросила хандрить, заулыбалась солнышком и запенилась сиренью.

Почтенный эскулап сетовал на войну, не позволяющую ему отправить Дмитрия Николаевича для полного выздоровления в Бад-Эмс или Лезан62, и настойчиво рекомендовал своему пациенту провести пару месяцев в Ялте, где хоть и не попасть ни в один санаторий, поскольку все они приспособлены под госпиталя, всё-таки можно снять милую дачу и нанять хороших специалистов по лёгочным процедурам. Руднев куда-либо ехать отказывался, зато с небывалой для себя покорностью выполнял все предписания доктора. Врача такое ответственное поведение пациента всячески радовало, ибо он видел в нём позитивное стремление Дмитрия Николаевича к выздоровлению, а вот Белецкого смирение Руднева тревожило, поскольку он-то понимал, что эта покладистость не что иное, как проявление полного безразличия и апатии.

Был у Белецкого и ещё один повод для серьёзного беспокойства. С первого дня болезни Дмитрия Николаевича на его имя ежедневно приходили письма от мадам Атталь, и теперь на столе Белецкого лежала солидная стопка дорогих конвертов с эмблемой «Националя», подписанных изящным витиеватым почерком и слегка пахнущих лёгкими цветочными духами.

Что ему было делать с этими письмами, Белецкий решительно не знал. Слушая бормотание мечущегося в бреду друга, он смог-таки понять, что всё же стряслось тем злополучным днём, и теперь боялся, что источающие лавандовый аромат конверты таят в себя новую дозу яда, которая в прямом смысле этого слова способна убить и без того едва живого Дмитрия Николаевича. С другой стороны, он опасался, что, не получая ответа на свои письма, Шарлотта рано или поздно предпримет попытку связаться с Рудневым иным способом, которому он не факт, что сможет воспрепятствовать.

Взвесив все за и против, Белецкий, наконец, принял решение.

Сообщение о просьбе некоего господина Белецкого принять его стало для мадам Атталь неожиданностью, и, прежде чем выйти к посетителю, она несколько минут провела перед зеркалом. Француженка сменила бордового цвета платье стиля «неогрек» с рубиновым колье на строгую серую прямую юбку и белоснежную блузу с воротничком-стойкой, к которому приколола лаконичную брошь из бирюзы. Изысканную прическу, украшенную живой гвоздикой, мадам Атталь распустила и стянула свои пышные волосы в простой узел на затылке.

В таком чеховском образе француженка появилась перед Белецким и, указывая гостю на кресло, заговорила крайне любезным тоном.

– Guten Tag, Herr Beletsky. Eure Ankunft überraschend für mich. Hat herr Rudnevs Ihnen etwa einen Auftrag erteilt? (нем. Здравствуйте, господин Белецкий. Ваш визит – сюрприз для меня. У вас поручение от господина Руднева?)

Белецкий