Пантеон оборотней. Приключения Руднева - Евгения Якушина

– Дмитрий Николаевич, мне пылкое воображение не свойственно! – продолжал настаивать на своём Белецкий.

– Я не видел, чтобы у неё был револьвер, Белецкий! Клянусь тебе! Ты ошибаешься!

Белецкий задумался, а после высказал предположение:

– Так, может, это с вами, Дмитрий Николаевич, память в прятки играет? А?

– Ты предлагаешь мне спросить Шарлотту? – без обиняков задал вопрос Руднев.

– Мне кажется это разумным, – осторожно ответил Белецкий.

Руднев кивнул, зашёл к себе, чтобы переодеться в домашнее, и направился к гостевой спальне, выделенной мадам Атталь. Однако на полпути остановился, развернулся и поспешно спустился в людскую, немало озадачив своим появлением кухарку, дворника и двух лакеев, распивавших там чаи.

– Ой, барин! – заквохтала кухарка. – Изволите чаво? А шо ж не позвонили?!

– Настасья Варфоломеевна, вопрос у меня к вам, – Руднев оборвал суетливые причитания дородной, похожей на дымковскую игрушку, женщины. – Платье нашей гостьи где?

– Так его ж Груня забрала, чтобы, стало быть, почистить и выгладить. Она сказывала, что Фридрих Карлович повелел Никифору барыне хранцузской вашу сорочку и халат шёлковый выдать… – зачастила словоохотливая кухарка.

– Мне нужно увидеть жакет и юбку мадам Атталь, – перебил Руднев.

Один из лакеев тут же кинулся позвать упомянутую Настасьей Варфоломеевной горничную. Через пару минут та явилась в людскую, имея при себе сшитый по подобию фрака дамский жакет и юбку с пажом. Женщину, очевидно, подняли с постели – на ней была лишь ночная рубашка, прикрытая сверху шалью, а волосы были наспех убраны под белую косынку.

Разложив жакет на столе, горничная принялась оправдываться.

– Барин, я почистить-то не успела. Думала, завтра утречком, покуда барыня почивать ещё будут… А ежели надо, так я прямо сейчас могу!

– Нет-нет! Всё нормально, Агриппина! Не волнуйся! – успокоил служанку Дмитрий Николаевич. -Оно и хорошо, что ты ещё не чистила.

К полному изумлению прислуги барин тщательно ощупал и осмотрел юбку, перебрав на ней все складки, зачем-то обнюхал жакет, особливо рукава, внимательно проверил подкладку, после поблагодарил горничную, пожелал всем доброй ночи и удалился.

– Белецкий, у Шарлотты не было пистолета, – объявил Дмитрий Николаевич, зайдя в комнату друга.

– Она вам так сказала? – уточнил Белецкий, не сумев скрыть от Руднева своего скептицизма.

– Я её не спрашивал, – ответил тот. – Просто осмотрел её амазонку. В ней нет никаких подходящих карманов и следов оружейного масла не видно. А самое главное, её жакет не пахнет порохом. Значит, она точно не стреляла.

Белецкий нахмурил лоб и уставился в какую-то точку на стене. Некоторое время он напряженно вспоминал, пытаясь до мелочей восстановить в памяти картину событий. Руднев терпеливо ждал.

– Стрелять, возможно, мадам и не стреляла, но револьвер могла и не из платья вынуть, – сказал он наконец.

Дмитрий Николаевич всплеснул руками.

– Довольно, Белецкий, я устал! Оставайся при своем мнении! И позволь мне остаться при своём! В конце концов, даже если у неё и был револьвер, но рокового выстрела она не делала, это не имеет никакого значения. Так что прекрати выставлять Шарлотту злодейкой!

Руднев в раздражении вышел от Белецкого, хлопнув за собой дверью. Впрочем, стоило ему подойти к комнате Шарлотты, о досаде своей он и думать позабыл.

Дмитрий Николаевич осторожно постучал и, не получив никакого ответа, аккуратно приоткрыл дверь, заглянул.

В спальне царил мягкий полумрак, согретый золотистым светом настольной лампы с матерчатым абажуром теплого медового цвета.

Шарлотта, одетая в его стеганный шёлковый халат, лежала на постели, по-детски свернувшись калачиком и натянув на себя набивное покрывало. Казалось, что она спала, но стоило Дмитрию Николаевичу тихо шагнуть в комнату, женщина резко подняла голову.

– C'est toi, Dimitri? (фр. Это ты, Дмитрий?) – устало спросила она.

– Oh, je t'ai réveillé, désolée. (фр. О, извини, я разбудил тебя.)

– Je ne dors plus. (фр. Я не спала.)

Женщина села, плотнее завернувшись в халат, и жестом пригласила Дмитрия Николаевича сесть рядом с ней на кровать. Тот деликатно присел на краешке.

– Я сделала всё, как ты просил меня, Дмитрий, – произнесла Шарлотта, переходя на свой мягкий бархатный русский. – Théodore съел удочку…

– Проглотил наживку.

– Да! Целиком проглотил, но очень сильно морщился от её вкуса. Как и следовало ожидать, он понятия не имел про украденные из его сейфа бумаги. И очень заволновался, когда я продемонстрировала ему несколько из них. Начал орать на меня и угрожать полицией. Тогда я сказала, что за разумное вознаграждение готова вернуть ему пропажу, сохранить в тайне его легкомысленное отношение к военным секретам и даже поделиться с ним кое-какими занятными бумагами из личной коллекции. Théodore отобрал несколько бумаг из предложенных, в том числе и твой реестр, и принялся торговаться. Это у него получается гораздо хуже, чем сквернословить!.. В конце концов мы… как это вы, русские, говорите?.. ударили в ладоши.

– Ударили по рукам.

– Вот-вот!.. Надеюсь, он не сорвал нашу операцию, разболтав лишнее полиции?

Руднев невесело усмехнулся.

– Уваров ничего не разболтал, но вот операция и впрямь под вопросом. Полковник сбежал.

– Как сбежал?! – воскликнула француженка. – Куда?

– Вылез в окно мужской комнаты. А вот куда, неизвестно. Ищут.

Шарлотта стукнула кулачком по кровати.

– Лучше бы я взяла дело в свои руки! – сердито заявила она. – У вас, у русских, огородная башка.

– Голова садовая.

– Да без разницы!.. Вы даже за пьяным дураком уследить не можете!

Женщина сердито скрестила руки на груди и некоторое время сверлила Руднева гневным взглядом. Потом лицо её смягчилось и стало печальным.

– А тот бедный мальчик, Дмитрий… Вы узнали, кто он и почему стрелял? – спросила она тихо.

– Он простой гимназист. Мотивы его поступка нам пока неизвестны. Возможно, он хотел кому-то отомстить за погибшего на войне отца и искалеченного брата.

Рассказывать о серебряных пулях и нечёткой, но напрашивающейся связи между стрельбой в клубе и в номере «Националя» Дмитрий Николаевич не намеревался. На его счастье, француженка не стала развивать тему, а лишь горько произнесла:

– Зачем только профессор выстрелил, когда твой Белецкий и без того бы с ним справился?

Идя к Шарлотте, Руднев решил для себя, что не станет спрашивать её про револьвер, но реплика француженки была таким удачным поводом задать вопрос, что Дмитрий Николаевич не смог противиться своему сыскному инстинкту.

– Доктор установил, что мальчишку застрелил не профессор Шлау, – сказал он с расстановкой, внимательно вглядываясь в собеседницу и стараясь считать её реакцию. – Профессор стрелял из мелкокалиберного браунинга и промахнулся, а рана была нанесена пулей крупного калибра. Был третий стрелок, которого, похоже, никто