Искусственные ужасы - Борис Хантаев

– Ты беременна, да?

Она сглотнула и кивнула.

– Что с тобой случилось? – В голосе не слышалось язвительности, только смятение. – Почему ты так…

– Постарел? – подсказал Павел, когда она замолчала, пытаясь подобрать подходящее слово. Странно ему было видеть, как мачеха изменила отношение к нему. Неужели беременность так повлияла на неё?

– Выглядишь старше своего возраста, – наконец сформулировала Мария.

– Я болен.

– Насколько это серьёзно?

– Это неважно. Не беспокойся, это не наследственное. Завтра я улетаю в Германию. Возможно, там мне помогут.

Он был спокоен: понимал, что может не вернуться, но уже твёрдо решил закончить начатое. Пока у него есть силы и время. Не хотелось быть таким мелочным. Павел оставлял всё в прошлом – обиды, недовольство и раздражение. Ведь всё, что имело сейчас значение, – это поездка в Берлин.

– Отец знает?

– Нет. Я не хочу, чтобы он знал. Попрощайся с ним за меня, – вполне серьёзно попросил он.

– Что это значит?

– Ты же умная, догадаешься сама. – Павел развернулся и быстро пошёл на выход.

– Паша! – крикнула она, но он не обернулся. Больше ему нечего было сказать.

Сцена 9

20 апреля 2018 год

Дни тянулись за днями, и так почти незаметно пролетела неделя с того дня, как Богдану приснился последний кошмар. С тех пор как он стал принимать «волшебные» синие пилюли – он называл их волшебными, потому что они умиротворяли его разум, подобно волнам, что укачивают лодку на воде, – сон его стал чрезвычайно спокойным. Одна таблетка, растворяющаяся под языком, не только забирала с собой кошмары, но и приносила спокойствие, которого Богдан уже давно не испытывал.

За это время он свыкся с правилами и с местом, в которое по воле случая закинула его жизнь. Ему даже нравился такой неторопливый, но чёткий распорядок. В доме было два этажа. На первом располагалась небольшая кухня, где Людмила – женщина тридцати с лишним лет – отвечала за меню и вместе с Яном составляла режим дежурств. Богдан даже думал, что, возможно, Людмила приходилась Яну дочерью, но наверняка не знал, а спрашивать считал невежливым.

Справа от кухни находился основной зал с массивным обшарпанным диваном без одного подлокотника и несколькими креслами, разделёнными в самом конце перегородкой с квадратным проходом, ведущим в столовую, где стояли до безобразия топорные столы на четверых человек каждый. Здесь обычно завтракали, обедали и ужинали обитатели дома. Если вдруг кому-то недоставало места, можно было поесть на кухне, где стоял обычный обеденный стол, который в первые дни облюбовал Богдан, чувствуя себя не в своей тарелке в компании незнакомых людей.

На втором этаже располагалась ванная комната и три спальни: хозяйская, где отдыхал Ян, и две для постояльцев, похожие друг на друга, как братья-близнецы. У стен, выкрашенных в тошнотворный зелёный цвет, стояли двухъярусные кровати, а на окнах висел длинный тюль в тон. Первую ночь Богдан провёл в зале на первом этаже, но на следующий день Ян привёз ещё одну двухъярусную кровать, и ему пришлось перебраться к другим жильцам. Первое время он сторонился разговоров, да и, по правде говоря, в этом месте люди неохотно общались друг с другом. У каждого за спиной скрывалось кошмарное прошлое, но никому, кроме Яна, не было известно всей правды. И Богдан считал, что так лучше для всех, ведь и без этого каждый понимал, почему оказался здесь. Своих соседей по комнате он знал лишь по именам, и этого было достаточно. Остальное пусть останется при них.

Такой позиции он придерживался все эти дни и даже во время дежурств старался по возможности меньше говорить, больше делать. Но всё изменилось сегодняшним утром после завтрака, когда все собрались в зале на очередном тренинге. Богдан и ещё несколько человек, которым не досталось места, уселись на ворсистый, давно потерявший яркость рыжий ковёр напротив большого телевизора. Он уже привык смотреть что-то скучное, вызывающее желание встать и покинуть зал, но каждый раз заставлял себя пялиться в экран до конца. Потому что верил, а может быть, просто хотел верить, что, придерживаясь простых правил, сумеет вернуться к обычной жизни. И этот раз не стал исключением. Первые полчаса серии – вот уже третий день они смотрели какой-то российский сериал – Богдан не изменял себе. Но потом что-то – он и сам не понял что – заставило его повернуть голову в сторону двери, и сердце замерло. Всего на секунду, будто застигнутое врасплох, и тут же заколотилось с новой силой. От тревоги или от радости – не разобрать.

На ковре, подобрав одну ногу под себя, а другую – согнув в колене, сидела Аня. Её светлые волосы, собранные в высокий хвост, открывали бледное, но с лёгким румянцем лицо. В ушах серьги-кольца, на шее золотой кулончик. Поверх простой хлопковой майки тёплый и мягкий на вид кардиган крупной вязки. На ногах бежевые домашние брюки. Она выглядела такой расслабленной и родной, что на минуту, поддаваясь наваждению, Богдан подумал, что ничего с ней не случилось. Что он просто уснул и увидел длинный кошмар, а теперь наконец-то проснулся. Только осознание, что он загоняет себя в ловушку, пришло быстрее, чем того желал Богдан. Аня повернула голову в его сторону, словно почувствовав на себе взгляд, и её губы расплылись в улыбке. Тёплой и приветливой. Ещё немного, и она бы подняла и помахала рукой, но до этого не дошло, потому что Богдан быстро отвернулся и уставился в экран. Он надеялся, что наваждение пройдёт к концу серии. Что Аня просто ему привиделась, что это не проделки Роберта. Потому что, если это так, значит, Богдан где-то оступился. Иначе почему она ему улыбнулась? Был ли в этом какой-то смысл? А главное, должен ли он сказать об этом Яну?

Он хотел снова посмотреть в её сторону и в то же время боялся увидеть, что Аня всё ещё там, по-прежнему ему улыбается. Поэтому ничего не делал. А когда серия закончилась, Богдан не поднялся, как делал прежде, а подождал, пока зал опустеет. В случае, если Аня заговорит с ним, он не будет выглядеть психом, если спросит, зачем она пришла. Потому что никто не услышит.

Как только разговоры и шорохи стихли, Богдан повернулся, но там никого не было. И у него вырвался выдох облегчения. Ему просто привиделось. Хотя у него никогда раньше не было таких отчётливых видений. И всё же он расслабился, поднялся с пола и, стряхнув