Искусственные ужасы - Борис Хантаев

– Я так скучала по тебе. – И снова в её глазах вспыхнул огонёк.

– Подожди, ты же сказала, что выбросила его.

– Стой, просто стой. – Закусив губу, она сощурила глаза и навела объектив на Богдана.

Яркая вспышка, вторая. Щелчки затвора показались Богдану оглушающим, как гром средь белого дня. Он чуть не вскрикнул, но удержался.

– Ты просто посмотри! – Софья подбежала к нему, и он увидел фотографию на экране. – Ты вышел тут настоящим, живым; а смотри, как светятся твои глаза. Знаешь, что это? Это счастье. Вот что я хотела запечатлеть.

Богдан глядел на себя и не узнавал. Оказывается, он изменился. Он не помнил, чтобы когда-то в жизни по-настоящему видел в зеркале такое ясное лицо и сияющие карие глаза, как на этой фотографии.

«У неё действительно талант, – пришла первая мысль, а вторая, ехидная и злая, вторила ей: – И он всегда приводит к Роберту».

– Софья, ты же знаешь: никакого творчества! Умоляю, убери подальше эту штуку. Если кто-нибудь узнает, что ты… – выпалил он на одном дыхании, испугавшись за неё.

– Тс-с-с… – Она приложила палец к губам, а потом засунула фотоаппарат на дно сумки, закрывая его вещами, убрала на место и, вернувшись к Богдану, выдохнула в его губы: – Это будет нашим маленьким секретом.

Долгий поцелуй оставил горечь на его губах, но не потому, что Софья недавно курила, – виной тому стал затаившийся на глубине подсознания страх.

После обеда Софа незаметно выскользнула из-за стола. Богдан, какое-то время погруженный в свои мысли, возил по тарелке остатки еды, а потом, словно очнувшись, поглядел по сторонам и, не найдя знакомого лица, встал и направился в сторону коридора, стянул с вешалки куртку, вышел на улицу.

Дождь закончился недавно, но небо, всё ещё подёрнутое облаками, не внушало доверия, казалось, оно вот-вот снова расплачется.

На крыльце под козырьком крыши стояла Софа и курила. На её плечи поверх кардигана было накинуто длинное пальто винно-бордового цвета. Увидев Богдана, она улыбнулась.

– Знаешь, мне так хочется свободы, – она мечтательно закатила глаза и выдохнула струйку дыма вверх, – чтобы не прятаться ото всех, будто мы какие-то преступники. Эти стены осточертели мне до ужаса! Хочу в центр, хочу гулять по Невскому, и пусть дождь, ветер хлещут по лицу – всё равно. Хочу снова фотографировать, создавать и…

– Эй, Софа, говори потише, – шикнул Богдан, хотя уловил её настроение. Дух свободы уже повис сладостным дурманом в воздухе. Пока не пьянил, но уже проник в кровь.

– А ты разве не хочешь так?

Он задумался и вдруг понял, что с тех пор, как началась вся эта история с Робертом, он жил в каком-то напряжении. Ни вздохнуть, ни выдохнуть. Бесконечно сожалел об утраченном, глушил сны-воспоминания алкоголем, забросил в дальний ящик карандаш и бумагу… Не такой жизни он хотел, но завис в ней, как в трясине; и теперь, когда ему протянули руку, ощутил желание схватиться, выбраться.

– Хочу.

– Тогда не будем тянуть. – Она потушила сигарету, всунула одну, вторую руку в рукав и, застегнув пальто, уверенно направилась к калитке.

Её решительность передалась Богдану, и он поспешил догнать Софу, которая уже скрылась за забором.

Она не шутила, когда высказала желание прогуляться по Невскому. Именно туда они направлялись, сидя рядом в вагоне метро спустя полчаса. Богдан прислушивался к звукам несущегося поезда, держал за руку Софью, отстранённо рассматривающую лица людей, и чувствовал, как теплеет на душе. Ему хотелось и дальше мчаться под мерный стук колёс, скрип вагонов и шелест чьих-то утопающих в шуме голосов. Это длилось недолго, потому что Софья была неугомонна; когда она насмотрелась на людей, из кармана пальто появился маленький плеер. Она подключила наушники и один протянула Богдану, а другой вставила себе в ухо. Заиграла знакомая песня, и он с удивлением посмотрел на Софью, не скрывая улыбки. Это был панк-рок, а в ушах звучали слова группы «КняZz»:

«Поздно, Адель! Ты сделала свой выбор, и я

Остановлю часы в двенадцать дня,

И время снова направлю я вспять»[20].

Она в ответ довольно растянула губы, а потом, прикрыв глаза и запрокинув голову, полностью отдалась музыке. Богдан, последовав её примеру, сделал так же, и в итоге они проехали свою остановку, но не расстроились – наоборот, даже обрадовались. Потому что ничего не может быть лучше, чем сидеть и слушать любимые песни рядом с человеком, который разделяет твои вкусы, пока поезд уносит вас от всех проблем. Сейчас Богдан готов был проторчать в этом вагоне вечность, лишь бы рядом с ней.

«Я не в ладах с судьбою и с самим собою,

Знала б ты, в какой я омут влез…»[21]

Вскоре поездка их закончилась. Они вышли на конечной остановке и снова пересели, чтобы в итоге оказаться на Невском. Пока они катались, погода успела измениться: снова накрапывал дождик; светлые волосы Софьи, не скрытые шапкой, трепал холодный ветер, а в лицо хлестали капли. Богдан посильнее натянул капюшон, но это слабо спасало – ветер то и дело пытался сорвать его. Они шли быстрым шагом, как люди, которые куда-то торопятся. Прогулка выходила очень странной. Софья стремилась вперёд, крепко держа его за руку, словно вела понятной ей одной дорогой. Так сразу и не скажешь, что она неместная. Ориентировалась так, будто каждый день ходила по этому пути, а может, так оно и было.

А потом, сбавляя шаг, остановилась напротив входной двери кафе, открыла и, увлекая Богдана за собой, вошла в тёплое помещение. Внутри витал приятный запах выпечки и кофе; народу было много, но справа пустовало два столика, к которым и направилась Софа.

Она скинула пальто на стул, прикоснулась ладонями к раскрасневшимся и мокрым щекам, а потом схватила меню, которое принесла официантка, и уселась напротив Богдана.

– Ужас, какая я голодная, ни о чём, кроме еды, думать не могу, – сказала Софья, листая меню. – Фрикасе из курицы с пюре выглядит аппетитно, сюда греческий салат и венские вафли на десерт. А ты что будешь заказывать?

Но Богдан молчал – не знал, как мягко ей намекнуть, что денег у него хватит только на обратную дорогу. Она подняла голову и внимательно посмотрела на него.

– Так что ты будешь заказывать?

– Я не голоден, – сказал Богдан, а про себя подумал, что он горе-парень, который не может даже в кафе девушку сводить. Чувство досады заставило его нахмуриться.

Она не заметила – или очень ловко сделала вид, – что он только что