Череда Имаго и другие истории - Лэрд Баррон

– Говорят, ты готов. Но я в это не поверю, пока не увижу своими глазами. Такие типы, как ты, не останавливаются, пока надзиратель не пустит газ, верно, Джек?

Очевидно, детектив Фишер не оставил свою любимую теорию. Он был великолепен как свидетель обвинения, отчаянно не желая упускать еще одного психопата из своих лап. Тогда он не был таким опустившимся; обаятельный, как торговец змеиным маслом, Фишер одевался в манере выпускника Лиги плюща, хотя самым восточным местом, где он побывал, был Лос-Анджелес. Мало что впечатляет больше, чем красивый коп в безупречном костюме, указывающий уверенным пальцем на арестанта в кандалах.

Ах, видели бы его сейчас господа присяжные.

Фишер говорит:

– Даже если ты и выкарабкаешься, вряд ли ты много побегаешь. И на строительные леса не залезешь. Купишь себе одну из этих навороченных колясок, с гидравликой и всем таким. Баллоны с кислородом на спине. Подрядишь санитарочку памперсы тебе менять. Ну, может, будешь вырезать что-нибудь лобзиком, сидя в кресле-качалке…

Он явно доволен моим очевидным параличом, и я его не виню. Если лучшая месть – это хорошо жить всем врагам назло, то вторая по качеству – наблюдать, как враги сохнут, подобно червякам на крючках.

– Какая трагедия – то, что ты попал в аварию после потери жены. Бьюсь об заклад, ты рыдал в три ручья под Хэнка Уильямса, или типа того… и не заметил поворот, пока не стало поздно. Ужасно несчастный случай. – Он качает головой. – Я, конечно, заметил вмятину на твоем бампере. Да, на ней есть краска с другой машины. Наверное, ты въехал в кого-то – и не сообщил об аварии. Не парься. Полиции Олимпии есть чем заняться, кроме как доставать тебя из-за такой мелочи, как бегство с места происшествия. Я замолвил за тебя словечко.

Врач появляется из-за кулис. Он хлопает Фишера по плечу, распекает его на эсперанто или кантонском. Фишер смеется добродушным смехом прожженного циника, вскидывает ладони, отражая невидимые удары. Задерживается у занавески, говорит:

– Эй, мы получили результаты по той Джейн Доу. Она больше не Джейн Доу. А ты занятой сукин сын – мы нашли несколько ее подружек. Устроил себе кладбище для шлюх.

Меня мутит. Я вижу вертолеты, ищеек, здоровенных парней в ветровках, бормочущих в рации. Место действия – не пустыня в Неваде или Нью-Мексико, а зеленый тихоокеанский северо-западный перевал, усеянный безымянными могилами.

Горящая машина, безмятежные коровы. Марчленд наблюдает за делом рук своих со стороны дороги. Он надвигает шляпу на глаза, чтобы заслонить дьявольскую физиономию – хотя на миг это лицо могло показаться принадлежащим любому, да хоть бы и мне.

Полного бака хватило бы Марчленду, чтобы одолеть полдороги до луны. Или до того уединенного ответвления от бегущей между штатов трассы I-5, где девушки всех возрастов предлагают свои услуги вдоль архипелага торговых центров и придорожных закусочных, мотелей и казино. Дикая граница, где грязная трехфутовая бетонная стенка сдерживает лес и ночь.

Я даже пальцем пошевелить не могу. Глаза слипаются.

Фишер все говорит, у него в горле скрипят помехи. Мои глаза закрываются. Я думаю о котах в ящиках, радиоактивных элементах и об одном простом вопросе. Пока кот в ящике, ответ – может быть.

Скрипичные ноты и звуки валторны скребут по коре головного мозга, высекая пламя.

Я танцую с Мирандой под сверкающим диско-шаром. Сегодня играет отличный оркестр, в их исполнении «Эти голубые глазки» – самый настоящий шедевр, повергающий в слезы. Если я не буду смотреть на детектива, музыка будет звучать бесконечно; может статься, вечность напролет. Если слова Фишера не коснутся моих ушей, мы с Мирандой сможем продолжать танцевать, пока шампанское не иссякнет, а бальный зал не рассыплется в пепел.

Сверкающий диско-шар пульсирует. Шар – это белый выход из черного входа, устье горизонта событий, дыра в сердце всего сущего. В мгновение ока он заполнил пространство всего мира – и все время, вдобавок, сжал в одну точечку.

Что произошло?..

Что угодно. Ибо возможностям, как и мирам, несть числа.

* * *

Должно быть, с ней случился краткосрочный припадок.

Ничто не предвещало беды. Но давление в комнате вдруг резко скачет вверх.

Точно невидимая пуля влетает ей в висок и заставляет замереть на полуслове песни, отбросить кисточку, расплескав капли вишневой эмали, упасть, свернуться в клубок на полу комнаты, дрожа. Она никогда не слышала, чтобы припадки причиняли физическую боль. Уж чего-чего, а боли быть не должно. Она никак не может скоординировать свои мысли, чтобы отдать себе отчет во всех этих странностях, и все идет насмарку.

Мир умолкает. Тусклый свет створаживается у окна, пенится в ее волосах, проступает сквозь полупрозрачную плоть, очерчивая нежно череп, высвечивая в ней сложнейшую сеть сосудов и нервов. Она с трудом, кое-как, поднимается на ноги и, точно тонущий пловец, на ощупь пробирается к кухне.

Огромная, физически ощутимая тишина пульсирует и нарастает. Белый свет застилает ей глаза, а затем отступает, как волна. Она останавливается перед кухонной дверью. Дверей слишком много. Они смещаются и изгибаются, как часы на картине Дали. В них мелькают свет и тьма. Свет и тьма и так кажутся ей холодными и необъятными, и комната разрастается – как воздушный шар, как поднимающееся тесто, – за пределы естественных границ. И двери растягиваются по ее примеру. Дискомфорт от головокружения стекает ей за шиворот, охватывает позвоночник. Комната теперь – это гравитационный колодец, откуда нет выхода.

А потом все приходит в норму. Боль больше не тычет в нее крюками и иглами, нигде не сдавливает. Боль оставляет ее жалко дрожащей, но в остальном – невредимой. Вот она вытирает слезы с глаз – и все возвращается на свои места, в свою перспективу. Но все же, все же… что-то изменилось. Теперь дом стал другим. Он походит на муравейник, спешно и безвозвратно покинутый колонией.

Она застает кухню пустой.

Тают мелкие осколки ледяной глыбки. Капель барабанит о пол. Нож для колки льда балансирует на краю стойки, на его острие ярко горит утренний свет. Часы микроволновой печи подмигивают ей неразборчивыми фрагментами цифр и слов, затухающей весточкой из какого-то другого мира.

Она чувствует мускусный запах его лосьона после бритья, тепло его дыхания, все еще витающего в облаке пылинок. Но его почему-то нигде не видать – как если бы он провалился во внезапно открывшийся где-то в полу люк.

Она удивленно спрашивает у тишины:

– Джек? Милый?

А там, снаружи дома, ракитник все кивает, кивает…

* *