Череда Имаго и другие истории - Лэрд Баррон

К. М.: (кивает).

У. Т.: Серийные убийцы, охотившиеся на Тихоокеанском Северо-Западе.

К. М.: Да.

У. Т.: Штат Вашингтон – магнит для таких типов, не так ли?

К. М.: Честно говоря, Билл, это… ну, это просто миф. Нет связи между географией и серийными убийцами. Эта теория хороша только для газет.

У. Т.: Бьянки, Рассел, Додд…

К. М.: Верно. Именно.

У. Т.: И, конечно, те, о ком мы не знаем.

К. М.: (посмеивается).

У. Т.: Джек Карсон?

К. М.: Джек Карсон… Я думаю, да. Именно.

У. Т.: Но нет доказательств. Нет даже тела.

К. М.: Косвенные улики, другие инциденты в прошлом. Там целая история. Мы нашли много крови в той мастерской, к тому же.

У. Т.: Вы бы охарактеризовали его как того, кто ушел от ответственности?

К. М.: (после долгой паузы). Мне хочется верить… его день придет.

У. Т.: Многие сравнивали вас с Марком Фурманом [59].

К. М.: Да.

У. Т.: Вас критиковали за то, что вы, цитата, «потопили» дело Карсона.

К. М.: Да.

У. Т.: Это справедливая критика?

К. М.: Я совершил ошибку. Моя карьера была разрушена. Этот тип убил свою жену и вышел сухим из воды. Я заплатил за эту ошибку. Я был уничтожен.

У. Т.: Веский укор. Однако его признали невиновным.

К. М.: Присяжных вынудили проигнорировать мои показания. Ставить под сомнение все, чего добилось обвинение.

У. Т.: Из-за процедурной формальности. Так что это было несправедливо.

К. М.: Спросите Миранду Карсон. Спросите ее, что справедливо.

* * *

Я уезжаю далеко за город, мимо молочной фермы и полей с дерном, мимо автобуса с сезонными рабочими, полющими сорняки вдоль обочины; еду, пока не пересекаю железный мост, чьи балки живьем жрет зеленый мох, и сворачиваю на разбитую колею. Кусты скребут по дверцам, скрипуче елозят по стеклам. Тесная колея выводит меня в долину, засаженную вечнозелеными деревцами, – ни одно из них не выше восьми футов, – и все это переплетено земляными тропами наподобие рыболовной сети. Я паркуюсь на гребне, вылезаю размять ноги, вдыхаю мускусный запах свежесрезанных пихтовых ветвей.

Миранда обожала «Елочную ферму Шнайдера». Мы приводили сюда собак многими ленивыми летними вечерами и смотрели, как они гоняют кроликов за плотным палисадом из юных дугласовских пихт. Я сидел на капоте нашей машины, попыхивая сигаретой, пока синее небо не выгорало до черноты. Миранда гонялась за псами, снимала птиц на свою камеру-мыльницу. Иногда находила трупик сойки или малиновки, заворачивала в платок и тащила вонючий сверток домой для очередной скульптуры. Однажды она создала восковую подвесную диораму из разлагающихся чаек и выставила ее на местечковом арт-фестивале, к ужасу и смятению наших наиболее консервативных знакомых. Никто не ожидал от милой, добропорядочной девушки такого пикантного фортеля.

Подъезжает Марчленд, он глушит мотор и все сидит, сидит, пока я не начинаю гадать, вылезет ли он вообще, чтобы встретиться лицом к лицу с тараканами в моей голове.

Солнце висит прямо над головой.

– Не бойся, – говорю я. Я обмяк у бампера своей машины. Я ни о чем не думаю. Я как бы на автопилоте. Рот работает сам, выдавая записанное сообщение. – Я подумал, что это хорошее место. Удивительно, что никому не пришло в голову поискать ее здесь. – Я скалю зубы, чтобы уж точно дошло. – Но кто-то все же поискал. То тело, что нашли, – оно было в неглубокой могиле примерно в миле отсюда. Сгнило до костных фрагментов и сухожилий. Все, что можно сказать наверняка, – то, что оно принадлежит женщине.

Лицо Марчленда скрыто полями шляпы.

Я пру дальше, тыча в осиное гнездо.

– Что случилось, Курт? После школы, я имею в виду. Ты был недостаточно умен для высшей лиги, да, дружище?

Марчленд молчит. Ему и не надо говорить.

– Значит, она сваливает в колледж и встречает меня. Вот так непруха, ужас ужасный. Я-то парнишка с талантом и харизмой. Со средствами и с уймой возможностей. Тебя, по сути, использовали и выбросили. Жизнь несправедлива, а? Конечно, в этот раз у нас тот еще твист в концовке – маленькое горькое, но сладковатое на послевкусии, оправдание для работяги, так получается?

Да, так и есть. Мой преследователь – вовсе не человек-загадка; я изучил все грязные подробности его пропитой жизни и узнал про его утраченную любовь, украденную любовь, если угодно; череду неудачных браков; разрушенную карьеру, и так далее.

Око за око.

Раньше я думал, что ярость Марчленда распаляет простая ревность, разочарование и скорбь по печальному финалу юношеского романа. Теперь меня не покидает ощущение, что все куда сложнее.

Он осторожно поправляет зеркало заднего вида рукой, словно созданной для топора. Его костяшки искорежены; их ломали в барных драках, в допросных кабинетах. Но он по-прежнему молчит. Переваривает.

Я киваю, загипнотизированный собственной выдумкой. Я вхожу в раж. Я стою между машинами, расставив ноги, как стрелок, готовый выхватить кольт.

– Да, ты был прав. Ты, твой напарник, медийные стервятники. Я гребаный убийца. Ты ведь всегда это знал? Проблема в том, что ты трус.

Правда ли это? Да я и сам уже не знаю. Прессинг общественного мнения навязал мне свои законы.

Марчленд поглаживает зеркало, водит по его краю большим пальцем туда-сюда, будто пробует остроту ножа, будто ищет пульс.

Я проклинаю его. Я ору на него с такой яростью, что перехватывает горло, а глазные яблоки трепещут в черепе. Ругательства, обвинения, поток ядовитой тарабарщины – все это совсем на меня не похоже. Охрипший и остервенелый, я наношу удар ниже пояса:

– Она никогда о тебе не упоминала. Ни разу.

Я показываю ему ноль большим и указательным пальцем. Я все жду и жду, но ничего не происходит, только деревья колышутся да пыль оседает. Потом я сажусь в автомобиль и уезжаю. Марчленд не преследует меня, не предпринимает ничего – просто застыл посреди дороги, не включая двигатель. Его пикап уменьшается и пропадает из виду, когда я огибаю поворот.

Меня штырит по самое не балуй от адреналина, этой забористой природной дури. У меня перед глазами все плывет, нечеткий образ мира подергивается. Призрачные деревья, бледный диск солнца, гравийка под колесами похожа на сброшенную змеиную кожу. Ничто не монолитно, ничто не существенно, каждый угол сплющен в двух измерениях, каждый размытый контур залит полихроматическими бликами.

Судорога сводит пальцы на руле; язык распух. Я мог бы с тем же