Череда Имаго и другие истории - Лэрд Баррон

Если уж вы собрались утром казнить меня, то, думаю, можно и расколоться, выдать чистосердечное. Последний выход перед последним ужином.

Кто говорит правду и только правду, и да поможет мне БОГ? Те, кто думает, что БОГ наблюдает за представлением, что у Него палец на рубильнике, вот кто. Правда – это хорошо, но лихая байка – не в пример лучше. Мудаки, написавшие Библию, знали: каждому человеку нужна увлекательная история.

Жучки, дворняжки, малолетние проститутки. Богу, похоже, насрать на всех них. Люди твердят: ты же был КОПОМ, как ты мог? А я говорю: нет такого понятия.

Люди спрашивают меня, сколько, ну сколько же их на самом деле? Ту ли ты взял – и имеют в виду ту самую, знаменитую. Моя улыбка может показаться очень хитрой, но она не хитрая, она снисходительная. Только дурак услышит фразу вроде «жучки, дворняжки и малолетние проститутки» и решит, что одно естественным образом ведет к другому.

МИРАНДА не была шлюхой, правда ведь? Она не в счет. В тот день, когда она отправилась вослед Джозефу Форс-Кратеру, я торчал в конторе с дюжиной свидетелей. Учите матчасть. Следите за руками, мать вашу.

К тому же я подсел на это хобби позже. Даже не думал начинать, покуда не ушел из департамента после третьего развода. Тоскливые деньки настали. Нужно было чем-то руки занять.

Пытайте Карсона. Я всегда так говорил и сейчас говорю. Этот скользкий сукин сын. Рыбак рыбака видит издалека. Те студентки во Франции и Италии, что исчезли, пока он мотался с рюкзаком по Европе – это что, совпадение? Вы все так любите совпадения, да? Та девчонка, что бросила «Эвергрин» и потом провалилась сквозь землю, – слыхал, он ее трахал. Тот еще скорбящий вдовец, не так ли? Знаете, что я думаю? Думаю, он бездарный хиппи с трастовым фондом, женившийся на женщине лучше себя. Думаю, он продал душу, и однажды дьявол предъявил вексель к оплате.

Смиритесь, парни – когда речь заходит о женщинах, этот ублюдок Карсон – сущий Бермудский треугольник.

* * *

Колеса крутятся… замирают…

Все поворачивают головы на звук.

Миранда только что вошла в зал «Седьмого неба» под приглушенные звуки Синатры: это старая черная магия… На ней – то элегантное, но провокационное красное платье, без бретелек; при взгляде на него рациональный человек из меня выветривается, и просыпается обезьяна с холодцом вместо мозгов. Она берет меня за руку, и мы с ней начинаем танцевать в свете полной луны, под сверкающим диско-шаром… Сверкающий шар, глобус бледного огня, мерцает, стробоскопирует, накаляется добела.

Джуди материализуется из ниоткуда и говорит:

– Зачем ты разъездился там, Джек?

Нет никакого «Седьмого неба». Я в кровати, в маленькой комнате с напирающими на меня стенами. Мрачными зелеными стенами. Стенками гроба.

Конечно, поначалу я услышал: «Зачем ты разделался с ней, Джек?» – и думаю: что, и ты, Брут? Но потом истинное положение вещей доходит-таки до меня – прорываясь через низкий, жуткий аккорд, извлеченный из страдальческой волынки.

Комната темнеет, петля затягивается вокруг нас, и печальное, одутловатое лицо Джуди колеблется в мерцании свечи, уносится прочь по длинному гибкому тоннелю. Губы Джуди шевелятся – и, сдается мне, ей нужно говорить громче, потому что она звучит не разборчивее океана в морской раковине.

Ах да. Дерево. Я врезался в дерево, или дерево врезалось в меня. Я съехал с обочины и протаранил огромный дуб возле пастбища. Коровы жуют траву, равнодушно наблюдая, как я истекаю кровью, как горит машина.

Образ Джуди колеблется, распадается.

Человек в белом входит в кадр, говорит несколько слов, в основном неразборчиво, и светит мне фонариком в глаза. Я разгадываю слово «кома», и что-то про «внутричерепное кровоизлияние». Парень, видимо, врач. Примерно в ту секунду, когда я это осознаю, он уже исчезает в размытом ореоле на краю моего поля зрения.

– Как дела, Микеланджело?

Это у меня спрашивает человек, пришедший на смену доктору – изможденного вида тип с выбеленными усами. Он не дорожный патрульный и не полицейский из Олимпии, ни в коем случае. Это мой давний приятель детектив Фишер, и он надеется на предсмертную исповедь. Копам из убойного отдела тоже ведь нужна надежда – ни для кого не секрет, что они просто уборщики трупов с золотыми значками.

В солнечном свете, сочащемся сквозь узкую щель окна, детектив выглядит ужасно. Он постарел за эти шесть лет. Не так сильно, как Марчленд, но достаточно, чтобы я почти пожалел его, если бы не питал такой глубокой ненависти к калифорнийским «пляжным парням». Могу поспорить на что угодно, у Фишера в шкафу припрятана доска для серфинга, натертая воском и готовая к спуску на воду.

Второго шанса на те золотые деньки нам не дадут; Фишеру не скоро удастся поймать волну или станцевать ламбаду с Аннетт Фуничелло [61]. От осознания этой простой истины он пошел искать утешение к бутылке – а бутылка возьми да и отвесь ему хук в челюсть. Итак, Фишер наклоняется поправить мне одеяло, и блик света ярко вспыхивает на обручальном кольце. Его прикосновение нежное, словно я – больной ребенок.

Когда Фишер открывает рот, мой взгляд неумолимо притягивается к блеску его кольца, к полупрозрачному свечению его кожи, к бегущей строке телетайпа, рассекающей его лоб, и к запавшим скулам. Он был новичком, когда примкнул к первой оперативной группе по делу Грин-Ривер, что было много лет назад. Группа та, кстати, так никого и не поймала. Какой-то подражатель Грязного Гарри – вот кто тогда схватил маньяка; опьянел от внезапно выпавшей ему славы, за пятнадцать минут позора написал книгу-бестселлер; последовала предвыборная кампания в Конгресс и прочие атрибуты успеха… Как известно, есть такие полицейские, что всегда ловят того самого преступника; и есть такие, кому того самого не поймать никогда.

– Помнится, тебя вытащил какой-то фермер. Он буквально спас твою шкуру. То, что от нее еще оставалось…

Я не могу говорить – из-за аппарата ИВЛ и трубок, – но туман чуть рассеивается, и я начинаю различать очертания. Помню фигуру незнакомца в клетчатом пальто, его руки перед моими глазами, сжимающие мне плечи. Деревья и сальные облака меняются местами. Горящая машина, безмятежные коровы… и сморщенное лицо чужака, парящее надо мной на низкой орбите. Мне нужно мгновение, чтобы разобрать его слова. Он говорит: убийца. Потом его лицо становится бесплотным, слагающие его атомы разлетаются на все четыре стороны. Шум медицинских аппаратов и блеск кольца Фишера вновь заполняют мой мир после этого.