Череда Имаго и другие истории - Лэрд Баррон

Он сказал: «Кофе», она налила – и покатила дальше, оценивая другие запросы стада. Она тоже намеревалась далеко пойти. Ицхак Бентов [69], уважаемый, пускай и неформальный, поэт-физик, мог бы заметить, что она уже пришла.

Суини попытался погрузиться в чтение газеты, но буквы расплывались перед глазами, словно искаженные линзой. Он тщетно старался вникнуть в содержание, казавшееся ему запредельно сложным – какой-то провинциальный мелодраматический сюжет, раздутый до невероятных масштабов, опухший и зловещий. Текст, хоть и вызывал легкое недоумение, выглядел столь же нелепо, как пьяный матрос в отпуске, или запечатленный на фотокамеру пьяного матроса образ святого Витта, застывшего в нелепой позе на фреске. Шрифт газеты как будто вступил в сговор с уличными граффити. Смысл же казался поистине вселенским. Суини на мгновение задумался о сути происходящего, совершенно не в силах ухватить даже намек на общую картину, не говоря уже о деталях, после чего сдался. Его взгляд скользнул по картинкам. В них современный человек, казалось, вернулся к истокам – к простейшим образам, высеченным еще нашими далекими предками-гоминидами, сидевшими у костров в известняковых пещерах давным-давно.

Там, за морем, средневековый метрополис погружался в ад. Горели купола. Грозовые тучи клубились над черными столбами. Паника. Хаос. Прямой эфир в одиннадцать вечера. Надпись гласила: «КОРОЛЕВСКИЙ ЗООПАРК ЗАКРЫТ». В газете напечатали зернистое фото смотрителя зоопарка в грязном тюрбане – лицо он спрятал в почерневших руках. Тигр, худой и облезлый, прижимался ребрами к двери клетки – еще чуть-чуть и вывалится наружу через зазоры между прутьями. Шерсть свалялась, как дешевый ковролин, глаза казались сонными. Тигр лизал трещины в бетоне. Бандиты украли горилл, змей и слонов, а вот тигра оставили.

Коалиция [70] никак не могла наладить подачу воды. Электричества не было. Провизии не было. Надежды, однако, имелось в достатке. Ребенок на носилках потерял родителей при обстреле; люди искали их – и, кстати, у него оторвало руки, и их тоже никто не смог найти. Ребенок улыбался. На заднем плане толпа дробила кувалдами статую Диктатора, расчищая площадку под «Макдональдс», пятизвездочный отель, что-то коммерчески утилитарное и невыразимо американское.

Суини перелистнул на спортивную страницу. «Маринерс» [71] отправились на весенние сборы – выигрыш у них уже в кармане. Он поставил пятьдесят долларов в тотализаторе в офисе. Вот простачок Его кофе допит. Суини аккуратно сложил свою газету. Пополам, еще раз пополам, еще раз.

– РЕЗОЛЮЦИЯ—

За неделю до своего последнего рабочего дня в офисе Суини посетил врача. Суини страдал от холодного потоотделения, учащенного сердцебиения, приступов тошноты – весь джентльменский набор, в общем. Он, бывало, паниковал, бредил, раздражался, иногда даже впадал в ярость; иногда его переполняла неизбывная скорбь по поводу каких-то событий, что не отложились толком в памяти, и от предчувствия худшего, и всего этого было почти достаточно, чтобы довести взрослого мужчину до слез. Кто-то когда-то где-то ему сказал, что выплакаться – все равно что вдарить ланцетом по нарыву. Если выплакаться, состояние души стабилизируется, все снова будет в порядке.

Суини никогда не плакал, никогда не кричал, никогда не втыкал никому карандаш в глаз, несмотря на зачастую непреодолимое желание убийства, порождаемое современной жизнью; тем не менее дела обстояли далеко не окей. В последнее время, то есть последнее десятилетие, плюс-минус, Суини превратился в эмоциональный осциллятор. Ежеминутно ему хотелось то хлебнуть саке и направить свой «Зеро» [72] на авианосец; то выбить кому-нибудь зубы; то побить свою собаку; то побить шумного соседа; то перерезать себе глотку; то устроить пожар; то пристрелить босса; то уволиться с работы; то подсесть на тяжелые наркотики, желательно пейот, или, может, «маш-аллах», в амстердамском гашиш-баре или в самом настоящем типи из бизоньей шкуры на Великих Равнинах; подсесть – и пройти обряд инициации в шаманы-визионеры. Еще иногда ему хотелось избавиться от рабской сигаретной зависимости, или выслать по почте бомбу в штаб-квартиру табачной компании «Филипп Моррис», или впустить Иисуса в свое сердце, или влиться в ряды секты бомжей; хотелось, бывало, трахнуть кинозвезду, хоть самую страшненькую, или послать всех на хер, или пойти домой и спрятаться под одеялом, пока весь этот кошмар не уляжется…

Проще говоря, Суини тихо слетал с катушек.

Его общение с врачом прошло следующим образом:

– Док, у меня проблемы. Я импотент, и, кажется, я расист.

– А с чего вы взяли, что вы импотент?

– В квартиру напротив меня, чуть дальше по коридору, въехала одна девушка. И она такая горячая штучка, понимаете… Выносит мусор в одних прозрачных шароварах поверх стрингов.

И я, ну, хочу, в общем, э-э, познать ее. В библейском смысле. Боже, я гожусь ей в отцы. Но, гм, проблема не в этом, проблема вот в чем: это влечение такое… разумное, что ли. Как гребаный компьютерный алгоритм. Типа, ты не голоден, но тебе показывают пирожное, и у тебя слюнки текут, и ты знаешь, что нужно его хотеть, потому что пирожных ты не ел с тех самых пор, как Оппенгеймер расщепил атом. Я смотрю на эту милую особу в шароварах и хочу кусочек пирожного, это так, но, э-э, никакого физического отклика от тела нет. Какой-то психотический дзен-кошмар – и я даже не знаю, как, черт подери, ухаживать за этим мотоциклом.[73]

– Это просто стресс, Суини. Это ваша голова мешает работать телу. Я выпишу рецепт на хорошее лекарство. А почему вы думаете, что вы расист?

– Потому что я боюсь иностранцев. Не тех, кто уже давно живет здесь, а приезжих – в тюр-

банах и с чемоданами, ха-ха. Думаю, дело в том, что я… я боюсь других стран.

– Ага. Каких именно?

– Не знаю. Кто сейчас располагает ядерными боезапасами? А у кого они появятся уже совсем скоро? Китай, Россия, Северная Корея, Иран, Индия, Пакистан – это для начала. Но, черт возьми, Франция, Израиль, старые-добрые США – они ничем не лучше. У нас же полно своих отморозков-кокаинистов с пальцами на кнопке. Да, еще я боюсь техасцев, даже тех, кто уже давно живет здесь – их дурацких шляп, их бейсбольных команд и быков брама [74]. Я их ни хрена не понимаю даже тогда, когда они говорят на английском, это какой-то другой английский. Позвоните в справочную как-нибудь, так сразу поймете, о чем я. Наверное, это иррационально. Ну, вот…

– Вы не просто расист, Суини. Вы ксенофоб. Я могу вам помочь. Вот еще один рецепт. Позвольте мне направить вас