Череда Имаго и другие истории - Лэрд Баррон

зеленые почтовые ящики. Пес ощерился, когда Суини поравнялся с ним, – он явно мечтал оттяпать кусок его лодыжки, но только и мог, что слюни пускать. Бомж в парке с эмблемой «Сихокс» [65] и в вязаной шапочке с монограммой, скорее всего, умыкнутой из сувенирной лавки, подозвал пса, потрепал его рукой – кожа с нее почти полностью слезла, свисая чешуей с черных от грязи когтей какой-то крупной нелетающей птицы. Суини прибавил шагу. Он шел по делам.

Он думал и зацикливался на граффити: на почтовых ящиках, на кирпичных стенах зданий, повсюду, где они расползались и множились; они – особая городская форма жизни, двумерный кудзу, выведенный в полях коллективного разума, скандирующего лозунги вроде: «СВАБОДУ ВОЛЕ, НИЗАВИСИМОСТЬ» и «РЕВАЛЮЦЫЯ», с такими вот глупыми ошибками, в основном.

Что было зашифровано в глифах современности, где здесь смысл? Несомненно, шифр, как и архаичный жаргон кокни, изобретенный как арго бесправных и недовольных, жаргон воров, забиравшихся в темные дома и евших арахисовое масло, пивших пиво, лапавших своими сальными ручищами вашу дочь, если такая у вас была, и довольно скоро она уже таскалась бы за ними, училась бы выписывать «мертвые петли» на скейте, продела бы в нос, или в пупок, или бог весть куда еще пирсинг… все еще ваша спутница, но уже на затухающей орбите. Могла бы смотаться в Голливуд, закончить художественную школу, оказаться на койке кастинг-директора в надежде стать новой Мэрилин Монро, выпрыгивающей из торта, чтобы усладить рыцарей Камелота, очередной дрессированной тюленихой в бикини, только, само собой, современной и независимой, о чем сообщали бы ее татуировки. Ей бы подобрали звучный псевдоним-шифр, а потом – «простите, мистер и миссис Как-вас-там, вашу дочь нашли в канаве». Именно в канаву уходили все ставки в этой дегенеративной азартной игре. В канаву, коту под хвост.

Суини, поглощенный граффити, вспомнил художников-граффитеров, известных ему. Мастеров этого дела, так сказать. Лучшие из них всегда были вооружены меткой фразой, непостижимой для холеного банкира, катящего в своем внедорожнике, загадкой гетто.

«Если крэка нет, сойдет и рассвет», – говаривал бывший потенциальный сумоист по имени Конфуций, Конфуций Олеандр Трей, или сокращенно «Кот». Приятель по колледжу, собутыльник, тот, что сошел с рельсов, хотя в последнем Суини не был так уж в этом уверен. Кот был самым что ни на есть Микеланджело с баллончиком краски или маркером, и его излюбленными холстами были «храмы богатства и алчности» – по определению из книги К. Далеко он не ушел, в геологическом смысле. Умер в 99-м, застрелен в лицо из дробовика у ночлежки в Пионер-сквер. Закрытый гроб, разомкнутая цепь, и никакая сентенция этого не перекроет, так что разровняйте холмик поскорее, и пойдемте по своим делам. Это карма, братья и сестры, и у нее пасть размером с весь мир.

Суини то тут, то там ловил ухмылку Конфуция – не каждый раз, но с регулярностью, достаточной, чтобы вызвать подозрения, и это была еще одна причина для беспокойства. Конфуций явно что-то знал. Может, и правда – знамения о неминуемой беде уже покрыли стены.

Все становилось слишком сложным. В восемнадцатом веке, когда кокни был в цвету, парней, тащившихся по Бакс-Роу [66], не волновали Большие Взрывы и межконтинентальные баллисти-

ческие ракеты, нацеленные им прямо в спальни, или теории струн, настраивающие струны натянутых теологических скрипок. Им всем было плевать на Стивена Хокинга, или нанотехнологии, обгоняющие человеческую эволюцию на пути к заветному призу, или на наручные часы. Мир в 1788-м году не дышал на ладан, не испускал последний вздох, не был готов рухнуть с небесной крыши в бездну, даже если кучка критиканов думала, что мог бы, или что так ему и надо. Пророчества выкрикивались строчными буквами.

Сегодня, как никогда, граффити несли Суини послание, таившееся на виду с самого начала – в каждом кирпиче и в прослойках раствора, в каждом расчете.

Между изосцелесов [67], эллипсисов и колец Суини прочел: «АД». Он прочел: «ЖРИ ИЛИ БУДЬ ПОЖРАН» и «КОНЕЦ БЛИЗОК». Он прочел: «СУИНИ ПОЗВОНИ ДОМОЙ»; дальше читать не стал. Он пошел своей дорогой, с ошарашенным видом человека, забывшего что-то важное. Человека, роющегося в кармане в поисках ключей от машины, хотя машины у него нет; застывшего у подъезда дома, где он никогда не жил.

Суини уставился в ветви сливовых деревьев, посаженных через равные промежутки вдоль

тротуара. Деревья представляли собой приятное зрелище – смотреть на них было куда безопаснее, чем путешествовать по сельской местности, пол-

ной деревянных домов, где в подполе крысы шуршат. Эти деревья были невинны – крысы жили в них только по ночам. Иногда честно заработанные доллары стоили больше выеденного яйца в мире, где все сыты яйцами по горло. Иногда у кого-то прорезался вкус. Порой кто-то проявлял сдержанность – цветущие сливы, гламурные фонтаны и миллиарды акров травы (наступать запрещено под страхом смерти – частная собственность). Добродетели вроде приличия, порядочности и здравого смысла не имели здесь большой аудитории, на что наглядно указывали «Человек с молотком» [68], грозно нависший над зданием Музея искусств Сиэтла, изваянная из бронзы голая беременная женщина между библиотекой и лютеранским детским садом, или Ленин, хмуро взирающий с постамента во Фримонте, на самопровозглашенном Левацком Берегу, в так называемом Центре Вселенной. Ленина вполне можно оставить во Фримонте, если так уж хочется. Можно и Сталина там же поставить, почему бы и нет? Хватай лопату – дерьмо не всегда бесплатное, оно просто дешевое. Но, по разумению Суини, во всем нужно было знать меру.

Суини, как всегда, пришел рано. Он нырнул в закусочную и занял единственный свободный столик с остатками чьего-то последнего завтрака – тут и окурки, погребенные в застывшей подливке, и скомканные салфетки на полу, и мелочь, забытая под пластиковым стаканчиком. Тут можно почитать проклятия – свежие, с любовью вырезанные на пластике столешницы; а можно и полюбоваться на прилепленный сюда же комок жвачки с кровавыми прожилками. Суини поерзал на задубевшей виниловой сидушке и стал ждать официантку. Когда та подошла-таки, он прочел на ее бейджике: МЭГГИ. У всех были бейджики. У рыбок в ручье и у белого медведя на льдине. Наступил Век Информации. «Знать, что да как» – уже половина успеха.

МЭГГИ спросила, что он будет. Ей для этого даже слова не понадобились – она просто уперла руку в бедро, а на лбу у нее проступили морщинки. Визитный образ как стоиков, так и работников сферы обслуживания любой эпохи. Она видела Суини каждое буднее утро на протяжении нескольких календарей, уже отправленных на свалку истории, но продолжала все