Череда Имаго и другие истории - Лэрд Баррон

Солнце? Царапните поверхность – и под ней откроется череп кисти Дали, или глаз Лавкрафта, подглядывающий из глазницы, пока незримые жестокие мертвые губы шепчут: я предупреждал вас; я сотни листов бумаги исписал именно об этом.

Луна? Никакой луны нет, только съемочный павильон в пустыне Аризоны. Звезды – это пулевые отверстия в галактическом холсте. Тот день, когда темная материя дрогнет в стаканчике с пудингом, станет вселенскими сумерками жизни, какой мы ее знаем. Сегодня, собственно говоря.

Суини не заметил ни одного мародера и удивился. Это норма или не норма? «Норма» – она вообще где-то есть, существует ли? А потом он очутился рядом с многоквартирным домом, где жил. Он поднялся сперва по одной лестнице, потом по другой, третьей. Вот он уже в своей пустой комнатке. Такой тесной и неправдоподобной, как киношная декорация.

Свет погас, глухой гром стих, провалившись в колодец тишины. Где-то далеко, под землей, кит продолжал звать свою стаю. Суини задернул шторы и зажег свечи; решив, что его полномочия подошли к концу, электричество отступило по лабиринту проводов прочь. Радио передавало какое-то «щелк-щелк», и в какой-то момент «щелк-щелк» стало таким до одури жутким, что Суини его выключил.

Повинуясь импульсу, достойному поденки [78], древнему биологическому императиву, он дотащил свою тщеславную натуру до двери квартиры, где жила его соседка-нимфетка, та самая горячая штучка в шароварах. Суини, будучи теоретически последним мужчиной на Земле, поклялся не колебаться, как Пруфрок [79], а встретить возможный отказ с нахальной ухмылкой и, если надо, напоказ ковыряться в зубах. Он вооружился бутылкой помутневшего вина, хранимой с незапамятных времен в шкафу на всякий случай. Причесался. Постучал в дверь. Никто не ответил. Он толкнул дверь и увидел не упругую, пышногрудую галлюцинацию, разжигающую тестостерон, а старика с оленьими глазами в очках в роговой оправе, ни дать ни взять – Вуди Аллена, развалившегося в глубоком кресле, опустив ноги по щиколотку в ведро с серой водой. Старик выглядел так же грустно, как и сам Суини. Глядя друг на друга, они извиняющимся тоном пробормотали что-то. Когда Суини ретировался, растеряв крохи достоинства, старик ничего не сказал ему на прощание; на его лицо легла тень, так что остались видны только поблескивающие очки.

Суини растолок таблетки из трех пузырьков в салатнице, подаренной ему матушкой на Рождество. Налил туда же вина до краев.

– Во славу Сократа, Наполеона и Александра, – изрек он и начал хлебать.

Он ждал очередного откровения, нетерпеливо предвкушал незнамо что. Его столовое серебро шипело, как гнездо гадюк, улавливая какие-то глухие вибрации из внешнего мира. Фундамент издал тупой стон. Где-то внизу захлопали двери десятков квартир – как будто кто-то рассыпал костяшки домино. А потом – тишина.

Никакое откровение не посетило его. Собственно, он даже не умер, разве что пару раз широко зевнул. За неимением вдохновения он схватил столовый нож и тщательно нацарапал на стенной штукатурке свои имя и дату рождения, а также сегодняшнюю дату.

Ниже он приписал:

ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ ФОНОВЫЙ ТЕНОР

НЕНАВИДЕВШИЙ ОПЕРУ В ЦЕЛОМ

И – в качестве постскриптума:

КИЛРОЙ УМЕР [80]

Суини забрался в кровать и уставился в потолок. Он не мог уснуть, поэтому начал сам себя развлекать театром теней. Он показал себе тигров и слонов, минареты и шпили, и даже самого Полифема, грозящего кулаком богам. Он занимался этим, пока фитилек свечи не погас, утонув в восковой лужице. Темнота утешающе обволокла его, и Суини, улегшись на бок, уснул, безмятежно храпя.

Час Циклопа

Я быстро открыл дверь, украшенную жутким оранжевым символом, и шагнул внутрь. Все в камере замерли при моем неожиданном появлении. Я выстрелил в человека слева от Архаичного Аптекаря. Потом в человека справа от Архаичного Аптекаря.

Архаичный Аптекарь взмахнул своей грязной клешней, жестом выписав нечто весьма смутно напоминающее отвратительный символ, нарисованный на двери. Я упал плашмя, и мои глаза застлала пелена.

Что ж, в следующий раз я первым делом пристрелю Архаичного Аптекаря.

* * *

Они заставили меня заговорить.

– Явились, чтобы спасти девственницу, а? – Архаичный Аптекарь провел рукой по боку своего зловеще поблескивающего «Крайслер-Империала».

– Или просто лишить ее девственности, чтоб вам всем насолить. – Я увидел, что они конфисковали мой набор смертоносных приспособлений. Диковатого вида мужик играл с ними. Он весь сгорбился, как медведь над добычей, и посмеивался. Я болтался на ржавых цепях, обмотанных вокруг мясистых частей моих предплечий. Было холодно, и вода журчала о грубый камень. Девственниц, увы, нигде не было.

Архаичный Аптекарь не был ни иссохшим, ни сморщенным. Толстый и упругий, как матерый морж-самец, он сверкал глазами, полными дружелюбного злорадства.

– Мистер Рембрандт? – Он определенно говорил не так, как какой-нибудь языческий культист из тех, что попадались мне порой на пути, – скорее гнусаво, подобно высокомерному профессору литературы.

– Он самый. – Я вроде как пожал плечами. Цепи звякнули.

Архаичный Аптекарь – «страшнее человека в мире нет», так мне говорили, – растянул губы в улыбке, не сулящей ничего хорошего. Мои фальшивые документы уныло хрустели в его руке с огромными заостренными ногтями.

– Итак, мистер Рембрандт, в чем же секрет вашей крови? – Он был ученым, а любого ученого в мире эта загадка привела бы в восторг.

Я рассмеялся. Наши медики отдавали себе отчет в многочисленных опасностях этого маленького задания. Среди прочих мер предосторожности они выкачали из моего тела кровь, заменив порядком уставшую биологическую жидкость на Желтую Субстанцию № 5. Экспериментальная штука, но меня это не волновало. Доктора Химера и Спрэг провели все обычные тесты на приматах и проштрафившихся оперативниках. Я был первым агентом, использовавшим ее в полевых условиях, и пока все шло хорошо.

Архаичный Аптекарь тоже рассмеялся. А потом, насмеявшись вдоволь, затараторил на языке, оскорбительном для моего слуха. Из теней выступила пара долговязых хирургов; они были укутаны в плащи цвета слоновой кости – мертвенно-белые панцири жуков-хрущей. От них разило склепом; ногти были покрыты коркой. Один вонзил иглу мне в шею; второй – в вену в паху. Их лошадиные шприцы вскоре наполнились охряным гелем. Мерзкие хирурги шустро убрались туда, откуда явились. Я ловил ртом воздух, задыхаясь, не в силах выдумать приличествующие положению проклятия.

Архаичный Аптекарь погладил маслянистый серп своих усов. Переваливаясь, обошел по кругу мое подвешенное на цепях тело.

– Каков бы ни был секрет вашего чудесного эликсира, мои приспешники скоро его узнают. Хо-хо! А это что за шрам на уровне пятого