Череда Имаго и другие истории - Лэрд Баррон

где есть ее фото в музее, в том самом, легендарном, где она получает кучу грантовых денег, где руку ей жмет какой-то важный старый хрен в официальном костюме. Я не часто на нее смотрю, потому что от статьи меня тоже тошнит.

А еще есть лужайка, точь-в-точь как на картине Нормана Рокуэлла, и поле оттуда же, и те деревья он тоже мог бы написать. Все вокруг зеленое и красное в это время года. За моим окном – открытка.

Я говорю:

– И куда, по-твоему, я должен пойти? Даже психам-андроидам надо где-то спать.

– У тебя куча денег. Ты мог бы поехать куда

угодно. Купи остров, стань диктатором в банановой республике – без разницы, дружище. Самое правильное – сжечь здесь все дотла, разнести к чертям собачьим. Отдай эти штуки в дар, открой гребаный музей и втюхивай приезжим билеты – без разницы. Тебе решать, Джек.

Я потягиваю свою колу без приставки «кока» и выдавливаю улыбку.

– Вообще-то это ты у нас богачка, а не я.

– Ха-ха.

– Понимаешь ли, я не могу уехать.

– Почему не можешь?

– А что, если она вернется?

– Понеслось. Старая гребаная пластинка. Мне срочно нужно выпить.

– А что, если она реально вернется?

– Джек…

– Что, если старушка однажды заявится через эту дверь – и все объяснит?

– Джек!

– «Привет, милый, прости, задержалась, меня похитили инопланетяне»; или: «Боже, ты не поверишь, какие нынче очереди в „Волмарте“»…

– Джек. Джек, ради Христа… Она бы не пошла в «Волмарт». И она не вернется. Ты должен продать этот дом и двигаться дальше. Серьезно. Ты нездоров. Вот и все.

– Я не могу этого сделать.

– Слушай…

– Нет, Джуди, и слышать не хочу.

– Дже-эк. – В этот момент ее голос срывается.

Я просто потягиваю колу и жду, когда разразится буря.

– Почему бы тебе просто меня не послушать?

Я не скажу Джуди истинную причину. Я не скажу ей, что через ночь просыпаюсь с железным обручем на груди, с дурными снами, копошащимися на чердаке. Я просыпаюсь, как зверь в лесу, учуявший что-то, что не может опознать. Я просыпаюсь с предчувствием, что вот-вот, с секунды на секунду, получу главную подсказку, что наконец-то узнаю, что случилось с моей женой. Будто до развязки этого сериала с продолжением – всего-навсего один рекламный ролик.

Вместо этого я говорю Джуди, чтобы она хлебнула еще и вытерла нос, потому что она уже рыдает прямо в свой джин-тоник. Мы не обсуждаем тот факт, что копы, возможно, снова следят за мной, что телефон, скорее всего, прослушивается и бог знает, что будет дальше.

Я перевожу разговор на спорт, на погоду.

ИЗ ГАЗЕТЫ «АЛАМОГОРДО ДЭЙЛИ ТЕЛЕГРАФ» (от 9 июня 1987 года):

МОЛОДОЖЕНОВ НАШЛИ ЦЕЛЫМИ И НЕВРЕДИМЫМИ

Джек и Миранда Карсоны, считавшиеся пропавшими без вести с тех пор, как их арендованный автомобиль обнаружили брошенным на шоссе 70 возле Национального монумента Уайт-Сэндс 6 июня, во вторник нашлись в ку-

рортном отеле «Даймонд Инн». Отель расположен в 150 милях к западу от Уайт-Сэндс. Мистер Карсон, известный современный художник из Олимпии, штат Вашингтон, выразил удивление по поводу того, что стал объектом розыска пропавших. «Мы не пропадали, у нас медовый месяц!» – заявил он. По его мнению, машину угнали, а он не удосужился заметить пропажу.

Дальнейшая путаница возникла из-за того, что Карсоны проставили свои подписи в регистрационной книге отеля «Даймонд Инн» 8 июня, что побудило офис шерифа округа Отеро задаться вопросом о местонахождении пары в предшествующий период с разбегом от 36 до 42 часов. Мистер Карсон, ценящий экстравагантные стили самопродвижения, отверг все упреки в «постановочном исчезновении» ради пиара. «Пиар? С какой стати мне нужен пиар в медовый месяц? Мы либо в номере, либо в баре с тех пор, как сюда приехали».

Пэтти Ангстром, представитель кабинета шерифа, отказалась от комментариев до завершения дальнейшего расследования.

Воскресенье подобно коме. Воскресные грезы – долгая, бледная пустынная гладь.

Мои сны кинематографичны и полны гротескных гипербол, прямо как фильмы о Диком Западе, снятые итальянцами. Целая эскадрилья поисково-спасательных вертолетов ползет по горизонту. Горы – зазубренные зубы ковбоя-каннибала. Ветер гудит, как пчелы в ульях, похожих на выцветшие черепа; где-то фальшивит губная гармошка. Из земли торчит пластиковая кисть – это рука манекена, отсеченная по запястье. Она довольно-таки изящная, женская; кольцо на пальце – то самое, что я подарил Миранде, купленное на блошином рынке в Нью-Мексико, неподалеку от какого-то испытательного полигона, чье местоположение мы вычитали в кустарном путеводителе. Кольцо под стать тому, что подарила она.

Столовые горы [53] и дюны расплываются, щерится руинами поверхность луны, и солнце тонет в ее кильватере.

Я снова дома. Миранда на диване в гостиной. На ней мой старый свитер для регби; каштановые волосы в роскошном беспорядке. Она красит ногти и напевает ту старую песню Синатры – под нее мы впервые танцевали в «Седьмом небе». Свет ложится ей на плечо. Я целую ее и прохожу в дверь на кухню, стараясь не споткнуться. Я тащу за собой своего черного двойника, как какое-то варварское стенобитное орудие.

Я смешиваю коктейли; клин вышибают клином. Я рублю ледяную глыбу, стараясь не напортачить, потому что желудок мутит и гонг в черепе мешает сосредоточиться.

Нож для колки льда, совсем как в «Основном инстинкте», выскальзывает у меня из руки и катится по столешнице, описывая полукруг. Лед превращается в бело-золотое озеро. Цифры на микроволновке перескакивают на две минуты вперед. Белый свет заливает глаза. Моя голова взрывается.

Никакой кнопки «Выкл.»; я-то знаю – это всего лишь кино, но я пристегнут к креслу в зале. Начавшись, кино не остановится; кадры сыплются один за другим. Память о событии подобна всплеску несмываемых чернил, кровавому пятну.

Цикады стрекочут в цветочном горшке. Не по сезону свежий ветер нагибает высокую траву. Искры полыхают в черно-багровых тучах. Пахнет пламенем. А потом вдруг наступает тишина. Миранда не напевает больше, не издает ни звука. Только ветер негромко дышит в вентиляционной решетке у моих ног. Но здесь есть еще что-то. Что-то огромное, незримо работающее на частоте, способной разорвать все нейронные связи в человеческом мозгу. Моя маленькая личная сверхновая.

А потом приходит ночь. Прозрачная, хрустально-искристая, бескрайняя.

Я за рулем несущейся роскошной машины – салон отделан кожей, приборная панель подмигивает мне электрическим светом. Миранда сидит в пассажирском кресле, потягивает «Бакарди», свесив руку из окна, смеется. Боги, что за сладкий звук; он пронзает меня током, заставляет поджать пальцы ног. Мы едем в Вегас. Бестелесный голос Рикардо Монтальбана поздравляет меня с отличным выбором машины