Череда Имаго и другие истории - Лэрд Баррон

калибра. Марчленд хочет удостовериться во всем; конечно же, хочет. У него отобрали и пушку, и значок, но это не проблема – он разжился стволом в ломбарде. Однажды показывал мне.

Спрашиваю, как поживает его напарник Фишер. Глухо.

Марчленд топает к моему бару, хватает пыльную бутылку самого лучшего виски. Мне он говорит при этом:

– С годовщиной, Джек. – Затем опрокидывает в себя бухло. Лакает, как собака из лужи. Его трясет при этом, все тело ходит ходуном, он будто отраву какую пьет. Тремор сообщает о его состоянии красноречивее всяких слов. Его левый глаз похож на мутный агат. Правый, здоровый, часто мигает – ни дать ни взять затвор фотоаппарата.

Марчленд – дикий вепрь, крокодил, василиск. Причмокивает так, будто желает, чтобы у него во рту оказалась моя кровь.

Шесть лет, а Марчленд не сдается. Ну и молодец. Мне плевать на его животный пафос. Меня больше не впечатляет его немая агония, я к ней глух. Я настроен на музыку звезд, на волну свободного радио Тау Кита. Первый акт «Гамлета» – туфта, как по мне; уж лучше мы сразу перейдем к ночи длинных ножей и прощальному монологу. Давайте уже опустим этот чертов занавес.

Я отворачиваюсь и смотрю в окно – на поле, откуда шотландский ракитник, желтый как преисподняя, все ползет и ползет к моему порогу. За шесть лет он продвинулся от задворок аж до штакетника на задней части участка. Еще шесть лет, и растение разрушит этот дом до основания, вплетет мои кости в свои волосы.

Я думаю: ничто не меняется, потому что грозовые тучи катят по небу, точно колеса. Я думаю о колесницах, о молотах, серпах и ступицах, и меня мучает вопрос: неужели все это еще не закончилось?

Но Марчленд не стреляет в меня. Он осушает стакан, смотрит, как я глазею на желтое поле. Уходя, он мягко прикрывает за собой дверь.

ФРАГМЕНТ ФИЛЬМА

«СОЗДАВАЯ УЛЬТРАГОТИКУ: ТО, ЧТО ОСТАЛОСЬ ЗА КАДРОМ».

ИНТЕРВЬЮ С ДЖУДИТ ПИРС

(Уильям Такер – 19 марта 2002 года)

У. Т.: Как вы называли свое сообщество художников – «Пенни Ройал»?

Дж. П.: Именно так.

У. Т.: Этакий бродячий цирк.

Дж. П.: Скорее, группа поддержки художников, гастролировавшая по Европе. Нетворкинг-проект. Мы устраивали выставки.

У. Т.: Кто входил в состав?

Дж. П.: О, мы с Джеком. Фредди Снопс, Ларри Торренс. Джо Адамс – он потом занялся компьютерами, фрактальным искусством. Миранда, конечно. Были и другие; группа порой становилась довольно большой, но мы были ядром, костяком.

У. Т.: О «Пенни Ройал» ходило много слухов. Правда ли, что участники группы употребляли тяжелые наркотики, устраивали оргии и проводили сатанинские ритуалы?

Дж. П.: Сатанинские ритуалы?

Джуди готова к схватке.

Если мы о чем-то и спорим, то всегда – об одном. Тема слегка варьируется, но обычно с Джуди происходит примерно следующее, когда она достаточно пьяна, чтобы взять быка за рога. Сегодня вечером она и пьяна, и обкурена.

– Почему ты остаешься, Джек? Почему, ради всего святого, ты остаешься в этом доме?

Вы уж мне поверьте, когда эта штучка в ударе, голос у нее пронзительный до визга. У нее железные легкие профессиональной активистки и кактус вместо печени.

Мы дружим еще с Кембриджа. С тех самых волшебных, апокалиптически-сказочных дней, когда все мы голодали в экзотических городах, а питала нас юность, дешевое вино и доброта незнакомцев. Тогда любые страдания были прекрасны – как поистине прекрасна любовная созависимость на пороге медового месяца. Джуди была матерью-настоятельницей нашего выводка, избранного сборища художников-единомышленников. В своей нищете она была неистово эффектна и бесстрашна, как мученица. Время перемололо и разбросало по городам и весям всех наших товарищей; превратило их в банкиров и графических дизайнеров, домохозяек с кучей детишек и примерных мужей, затягивающих каждое утро удавку галстука на шее. И я бы тоже пошел ко дну, если бы не Джуди – она не давала мне захлебнуться, пока Миранда, Музы и Госпожа Удача не доставили меня к родным берегам.

Страдания Джуди больше не кажутся мне такими уж крутыми. Та юношеская эйфория улетучилась. Ее худощавое, бронзовое лицо обвисло от последствий слишком быстрой и слишком интенсивной жизни, словно свет очертил на ее лице все морщины и рытвины. Она выглядит печально, до слез печально. Выглядит так, словно ее заставили хлебнуть керосину.

Слава богу, Джуди – феминистка старой школы. Если бы я об этом не знал, меня бы не отпускала мысль, что это она извела Миранду, чтобы быть со мной. Я о многом хотел бы расспросить ее – о том, что за дружба их связывала, – но это слишком простой выход. Мне, в общем-то, не хочется знать ответ на этот вопрос.

– Мне нравится мой дом. Я к нему привязан, – говорю я ей.

– Ну, допустим. Но разве он не жуткий?

– Жуткий? Нет.

Он и правда жуткий. Но разве я готов признать это?

Джуди качает головой.

– Еще какой жуткий. Только псих или андроид может спать в таком месте, зная то, что знаешь ты. Ты иногда ведешь себя как робот. Серьезно.

– Спасибо на добром слове.

Это очень дорогой, огромный дом. Все его сводчатые комнаты заставлены множеством артефактов, хотя ни один из них не мой. Поправка: я оставил себе одно личное напоминание о жизни с Мирандой – большой керамический бюст Ахиллеса, как-то выдолбленный мной в припадке бесовской одержимости, ну или что там древние принимали за прилив чистого гения. Этот бюст скалится из окна моего кабинета. Расколотый череп эллина – дворец для чешуйниц, вместилище пыли и снов.

Все остальное мое имущество превращено в щепки, пепел, прах. У меня ушло три недели, чтобы совершить этот подвиг. Крупные вещи ушли быстро. С мелочевкой пришлось повозиться. Я раскладывал кучки на подъездной дорожке, сидел, скрестив ноги как свами, сортируя их с маниакальным усердием. Я накопил столько добра, что и представить было невозможно! Но усилия окупились. Сокровища моей жены заслуживают изобилия пустого пространства вокруг.

Я превратил свой кабинет в галерею восковых скульптур Миранды – утопленница; жертва рака на каталке, угнанной из больницы Святого Петра; подвесная диорама с чайками и маска смерти в индийском стиле, поставленная на подоконник; корзинка каменных яблок и груш, глазурованных парафином; кладбище дрозофил, утопленных в бальзамирующих маслах. Эти останки ее портфолио, эти осколки, столь дорогие мне, – гимн ее готическому темпераменту.

Все это – тяжелое, неудобное или хрупкое. При одной мысли прикоснуться к чему-либо меня тошнит. Я вставил в рамку статью из журнала «Смитсониан», ту,