Череда Имаго и другие истории - Лэрд Баррон

Мы спустились на лифте на нижние этажи в стальной клетке, как в шахтерском забое. Вниз, глубоко вниз. Клетка грохотала и стонала, и я никогда раньше не осознавал, что могу страдать клаустрофобией. Ладно, со мной случилось кое-что странное. Стены сдвинулись, и воротник стал тесным. Я… начал видеть всякое. Без звука, только образы, но четкие, как дневной свет, будто мой разум был кинотеатром, показывающим фильмы ужасов. Что же я увидел? Ну… тот чертов сарай. Своих родителей, тонущих в котловане с червями. И Хелен, скалящуюся на меня. Медуз… терпеть не могу этих тварей. Меня как-то раз ужалила одна в Вирджинии, когда я гостил у двоюродного брата. Я чуть не утонул. Чертова дрянь. Я видел и многое другое… такое, что вспоминать не хочется. И все это было таким реальным, что у меня голова пошла кругом. Казалось, пол вот-вот уйдет из-под ног. Может, у меня была не клаустрофобия. Может, это как-то иначе называется. Стресс, психоз. Мой отец воротился с войны с контузией. Временами у него крыша ехала, он избивал собутыльников в баре. Или мог сидеть, бывало, в кресле-качалке до утра, чистить винчестер и смотреть в стену с лицом бледным, как фарфоровая тарелка. Он говорил, что видит, как идут «гуки», что их слишком много, патронов на всех не хватит, да и штык уже затупился до состояния столового ножа – стольких он заколол. Мой старик пил древесный спирт через воронку; перед смертью от него воняло, как от нефтеперерабатывающего завода.

Спускаясь в том лифте, готов спорить, я был похож на своего батю в период такой вот его борьбы с призраками. Я принял хладнокровный вид, стиснул зубы и думал о звездном составе «Ред Сокс», о том, как трахал ту девчонку, что захаживала по четвергам в «Топкую Хижину» с сестрой, о любой счастливой херне, какую только мог быстро припомнить. Тогда головокружение и видения отступили, и мы как раз достигли самого нижнего этажа. Цепь разомкнулась. Я прошел несколько шагов, и уже почти поверил в то, что весь этот эпизод – простой заскок, кратковременное рандеву с розовыми слониками. У меня, знаешь ли, бывала белая горячка. Я давно пытаюсь завязать со спиртным, но, сам знаешь, как бывает… У меня руки плясали польку Паркинсона.

Лавлейс назвал тот нижний этаж изолятором. Потом велел мне идти по светящимся указателям до блока «Н»; сказал, что подождет меня. «Можно не торопиться, – добавил он, – Чоут не каждый день принимает гостей».

Ну, я и пошел. И снова – граффити. В тысячу раз больше. Цифры, знаки, тарабарщина. Они покрывали стены тоннеля, потолок, тюремные прутья. Наверное, и стены внутри камер тоже, но те были черны, как задница землекопа. И самое смешное, что я видел одного из парней, ответственных за художества – тощий мужик в грязной робе делал свое дело. Ему, должно быть, было лет восемьдесят; ребра торчат, глаза мутные. Слепой, как удильщик. Он таскал ведра с черной и белой краской и возил кистью по бетону. Наляпав кучу мазни, он брал другую кисть и начинал превращать бесформенные кляксы в буквы и все остальное. Причем с хирургической точностью. Забавно – если не считать того, что писал он отборную дичь. Например, я смог прочесть следующие перлы: «ЧЕРВИВЫЕ ПАСТИ ПРИСОСУТСЯ К ТВОЕЙ ПЕЧЕНКЕ» и «НЕВЕРНЫЕ БУДУТ ДАВИТЬСЯ ДЕРЬМОМ ВЛАСТИТЕЛЯ».

Я дошел до поста охраны и решетки. Пока решетка со скрипом отъезжала, я услышал впереди музыку, искаженную эхом лязгающего металла и биением моего сердца. Думал, у меня прямо там случится сердечный приступ. Кровавое сияние сочилось из проема камеры. Это был единственный свет после хилой люминесцентной лампы в будке охраны.

Тайлер Чоут устроил себе уютное гнездышко там, в недрах «Станции 3». Они даже дверь сняли; она валялась дальше по коридору, будто ее сорвали с петель, да так и бросили – авось придет мусорщик, подберет… Китайские бумажные фонарики были там повсюду, парили в темноте. Это они давали красное свечение. Койки выдрали, вместо них поставили гамак и несколько стульев. Бамбуковые. Восточные ковры, огромная ваза с засохшим папоротником. Большие деревянные шкафы, забитые безделушками, побрякушками и выпивкой. Господи Иисусе, старый хрен любит выпить. Позже выяснилось, что большинство этих штучек были из Китая, с Полинезийских островов. Из экзотических местечек, чьи названия я выговорить не смогу. Кто бы мог подумать, что этот деревенщина, помощник провинциального шерифа – такой заядлый путешественник, а?

Музыка доносилась из старинного патефона с раструбом и ручкой. Французская дива пела блюз, а Тайлер Чоут впитывал каждый звук, развалившись в большом плетеном кресле. Ноги задрал, глаза закрыл. У него были длинные волосы – маслянисто-черные, собранные в хвост, обмотанный вокруг шеи. Выглядел он как сатанинский Будда – тощий в коленках, но раздутый в области брюха.

Тут мой взгляд упал на коллекцию обуви. Десятки туфель и ботинок, выстроенных аккуратненько вдоль стены – череда, уходящая в темноту соседней камеры, куда красный свет не доставал. Ни одна пара не подошла бы Чоуту по размеру – его тапки были огромны; размером со снегоступы, если не больше, наверняка пошитые на заказ.

Тут он говорит мне: «Добро пожаловать в Мандариновый люкс, мистер Прайд. Вам лучше снять обувь». Он шепелявил этак манерно, но… это был не дефект речи. Что-то еще, что-то другое. Он звучал… забавно. Самодовольно.

Поездка в лифте меня, конечно, вымотала, да, но не настолько, чтобы объяснить тот ужас, что навалился на меня, когда я стоял в этом подземелье и пялился на него. Меня снова замутило, как в лифте, даже хуже. Клянусь, он мог транслировать ужасные образы прямо мне в голову. Я все время видел лицо Рэнди Фримена, все размозженное и зарытое в грязь. Зачем бы мне думать о таком, Уолли? Незачем.

Когда Чоут встал, чтобы пожать мне руку, я чуть не обделался. Я знал из файлов, что братья Чоуты высокие, но, клянусь, он был под восемь футов ростом, да и в плечах – косая сажень. На нем красовалась белая шелковая рубаха с пятнами под мышками. От него разило. Разлагающейся мертвечиной, ведром рыбьих потрохов, полным опарышей. Муха села ему на запястье, заползла в рукав. Брюниг не врал насчет того, что эти парни нечистоплотны.

Моя рука исчезла в лапе Чоута, и я понял, что реально, по-настоящему влип. Как будто сунул руку в трещину в земле и смотрю, как та смыкается. Только он не раздавил мне кости, не притянул к