Череда Имаго и другие истории - Лэрд Баррон

Он перебирал письма, обрызгивая их водкой – руки отчаянно дрожали. Изучил одно, датированное февралем 1971 года. Оно было более-менее читаемым:

Элайджа!

Экспедиция прошла на удивление хорошо благодаря твоей своевременной помощи. Все именно так, как говорит Дед: «Per aspera ad astra! Мы ищем общения и милости от наших древних покровителей». Я буду держать тебя в курсе событий.

Искренне твой, П. Чоут.

А вот – другое, от июня 1971 года:

Дед передал весточку из бездны, ab ovo [50], так сказать. Все как они обещали… и даже больше. Его слова ко мне: «Non sum qualis eram» [51]. Это правда. Он – Дверь, он и Мост, и мы благодарны за это. В день, когда все двери распахнутся, ты будешь помянут и почтен за службу Великому Сословию. Спасибо, дорогой друг.

Искренне твой, П. Чоут.

Он насчитал около трех дюжин других, включая несколько фотографий, в основном испорченных. Задержался на покореженной и выцветшей открытке с полуразвалившимся сараем в поле. Было непонятно, рисунок это или фотография: перспектива показывала юго-восточную сторону сарая и дорогу вдалеке. Он едва мог разобрать «бентли» на обочине и человека, работающего под поднятым капотом. Оборотная сторона открытки – без марки, – была покрыта грязными отпечатками пальцев. Адресовывалась открытка мистеру Уоллесу Смиту, Вайнленд Драйв, 1313. 6 октября 1926 года:

Здравствуй, Уоллес.

Хелен хотела бы, чтобы ты был здесь.

С уважением, К. Чоут.

У Уоллеса внутри все оборвалось. Что это, черт возьми, могло значить?

Дедушка всегда любил людей. Он их и теперь любит.

Дом снова содрогнулся, и Уоллес выронил открытку. Его мутило.

– Мистер Смит? – заорал интерком, и он чуть не обмочился. – Кажется, она… уже не успеем ничего сде… хоти… попрощаться с ней? – Голос Кейт передавался через динамик едва ли разборчиво.

– Что? – Он чуть не разнес пластиковый корпус, вмазав по нему. Переведя дыхание, он сказал чуть более спокойно: – Я буду через минуту.

Настольная лампа мигнула. Я здесь, чтобы впустить тьму.

Уоллес набрал мобильный Прайда – никто не ответил. Он отодвинулся от стола, встал и, как сомнамбула, поплелся в коридор. Сквозняк холодом обдал лодыжки, и, когда он нажал выключатель, лампочки помедлили в патронах, и лишь потом нехотя зажглись тусклым светом. Тени расползлись по полу и раскинулись по стенам.

Уоллес тяжело зашагал вперед и оказался у двери покоев Хелен. Дверь была сделана из толстого дуба и украшена филенками с узорами. Уоллес стоял перед дубовой махиной и дышал ртом, пыхтя, как ломовая лошадь.

Рак всегда возвращается.

Уоллес повернул ручку и шагнул в комнату Хелен. Хлопнул по выключателю – ноль эффекта. Пропорции стали совершенно иными; комната превратилась в подводную пещеру, где раздулся и протух кит. Предметы принимали призрачные очертания в дремотном мраке: стол для терапии с поблескивающими пряжками; сосновый платяной шкаф; несколько стульев; незаправленная кровать с простыней цвета слоновой кости на ней; железная решетка у окна.

Уоллес уловил тихий, вязкий звук – сродни приглушенному хрюканью, будто какой-то первобытный поросенок, уткнувшийся в вымя матери, жадно и слюняво сосал грудь, весь мокрый от околоплодных вод. Повернувшись на звук, он почувствовал, как что-то влажное и тонкое коснулось его шеи. Затем оно ощупало его макушку, левое ухо, щеку. Казалось, его обволакивают какие-то похожие на желе, влажные нити. Эти щупальца плавали повсюду в воздухе – сущий висячий сад из «ангельских волос» [52], мягко колышущихся в перекрестном свете из коридора. Уоллес вскрикнул и замахал руками, отбиваясь от нитей – как персонаж фильма ужасов, остервенело рвущий вокруг себя завесы паутины.

Он уставился в сине-черную темноту под потолком и не осознал загадки болтающихся ступней: одна в туфле, другая в чулке; или ног, тоже в чулках, заканчивающихся подолом юбки. Уоллес не узнал эти манекенные конечности, слабо подрагивающие от импульсов, непостижимым образом гальванизирующих их. Левая туфля, деревянная, квадратная, с тупым носом, шлепнулась на паркет, когда ноги задрожали и скользнули вверх, исчезая до середины бедра под звук выжимаемой губки.

Уоллес был сбит с толку; его разум щебетал полуоформившимися воспоминаниями, обрывочными картинками. Все линии заняты, попробуйте перезвонить позже. Он подумал: «Туфля Кейт. Туфля Кейт на полу. Ноги Кейт. Где остальная ее часть? Где же, где же, о господи». И тут он увидел слоновью массу на потолоке, непристойные каракули дрожащей тапиоки и многосуставчатых конечностей. Кровавая трещина пересекала ее ось и извергала мириады клейких нитей. Левиафан носил злобное лицо старца с заскорузлой эспаньолкой, крючковатым носом и влажными, вытаращенными глазами, что горели углями мертвых звезд. Старец терпеливо всасывал в свой рот медсестру Кейт. Пряди вязкого желтка свисали с уголков его губ и капали на пол. Уоллес с истерическим восторгом подумал: «Да это же угорь-пеликан, угорь-пеликан!» Рыбина, живущая в темных глубинах, тварь с пастью, занимающей половину тела, монстр, глотающий крупную добычу.

Уоллеса качнуло.

Кровавая трещина пульсировала и сочилась; и, проследив за ее конвульсиями, Уоллес обнаружил вторую голову мерзости. Он увидел бледный торс Хелен, ее обвисшие груди и бездумное лицо, барельеф, вылепленный из воска на вершине чудовищной коагуляции ее тела. Трещина почти разделяла ее лицо и череп – и уходила в потолок рваной расселиной, терявшейся далеко за пределами любого света.

Хелен открыла глаза и улыбнулась Уоллесу. Ее улыбка была медоточиво и бесконечно бессмысленна. Ее рот образовал идеальный черный круг, уже начавший фантасмагорически расширяться, и она вытянула свою чересчур длинную шею, словно собираясь поцеловать его. Уоллес закричал и, спотыкаясь, попятился. Он чувствовал себя человеком, увязающим в грязи. Червеобразные щупальца кипели вокруг него, вились в волосах, ниспадали на плечи и скользили за воротник рубашки.

Он все еще кричал, когда, шатаясь, вывалился в коридор и захлопнул дверь. Сделал два шага боком, как краб, и покачнулся. Ноги подкосились, пол и стены покачнулись, и вот он уже лежит ничком, вытянув правую руку перед собой в жуткой имитации гребка.

Волна слабости разлилась по телу, словно доктор вколол ему лошадиную дозу морфия, а следом пришли покалывание, онемение и пустота. Бесчисленные щупальца просочились в дверной проем, в промежутки между петлями, замочную скважину и впились в него так плотно, что он почти не осознавал их настойчивые подергивания и потягивания. Сонмы их впились в тыльную сторону его руки и в предплечье, перекраивая вены и артерии; еще больше нитей угнездилось в спине, шее и черепе,