Пантеон оборотней. Приключения Руднева - Евгения Якушина

Руднев пролистнул и убедился, что перед ними копия дела о заговоре профессора Курта Адлеровича Вер-Волфа.

Всю дорогу от Апрелевки до Москвы Руднев с Белецким штудировали обнаруженные документы, благо дело, пассажиров в первом классе оказалось немного, и им не мешали ни любопытные глаза, ни уши, ни охочие до досужих разговоров языки – неизменное зло во всяком железнодорожном путешествии.

Быстро выяснилось, что копия из тайника была неполной. В ней отсутствовали протоколы допросов членов Капитула и журналистов, вовлечённых в газетный скандал, зато имелись сведения о первых разработках заговора, проводимых охранкой, в частности, отчёты агента, внедрённого в тайную организацию Вер-Вольфа, а также рапорт об операции в Лисьем замке. Не сказать, что эти материалы кардинально переворачивали представление о деле, но открывшиеся подробности дополняли картину заговора новыми неожиданными деталями, заставлявшими взглянуть на всю эту историю под другим углом.

Первый вывод, который очевидно напрашивался, заключался в том, что заговор не был абсолютной мистификацией, как давеча предполагал Белецкий и как в своё время высказывался Виктор Леонидович. По крайней мере, в основе всей этой истории лежала вполне реальная крамола из числа тех, что, словно сорняк, прорастает на всякой университетской ниве, причём зачастую из вполне себе благородного зерна. Так было и в этом случае.

Профессор Курт Адлерович Вер-Вольф действительно организовал историко-философский кружок, участники которого из числа студентов и преподавателей развлекали себя поиском ответа на бессмысленный по своей сути вопрос: «А что было бы, если…?» и в безопасной обстановке Лисьего замка примеряли на себя роли великих и не очень великих мужей, творивших в своё время малую и большую историю.

Как и следовало ожидать, масштаб взятых в рассмотрение вопросов в купе с исключительной умозрительностью подхода породили в теоретиках страстное желание практических действий и абсурдную убеждённость в своей способности на щелчок пальцев поменять этот мир к лучшему. Окрылённые прорезавшимся в их наивных умах и душах стремлением вер-волфовцы пошли в народ и, естественно, тут же попали на карандаш охранки.

Под влиянием смутной атмосферы, царившей в России, да и во всей предвоенной Европе, невинные игры в просветителей постепенно переросли в пропагандистскую рьяность. Тогда-то в ряды зарвавшихся историко-философов был внедрён соглядатай, упоминающийся в документах не иначе как «Рогдай»69.

Сперва отчёты Рогдая были малопримечательны. Каждые две недели члены организации собирались на свои сходки и время от времени участвовали в собраниях всевозможных ячеек левого толка. Кроме того, те из них, кто был наделён литературным талантом, печатали в либеральных журналах статьи, отличавшиеся, судя по приложенным к делу экземплярам, исключительным абстрагированием и непролазным наукообразием. Их суть сводилась к тому, что к политическому и экономическому укладу России примерялись несуразно выдранные из исторического контекста модели: древнегреческая экклесия, венецианская республика, якобинская диктатура и прочее в том же духе. Не говоря о том, что восприятие таких рассуждений требовало от читателя серьёзной подкованности в историческом плане, сами по себе тексты были такими тяжёлыми и нудными, что рассматривать их в качестве революционной пропаганды было никак нельзя, поскольку лишь считанные единицы читателей смогли бы пробиться через эти словесные дебри.

По утверждению Рогдая, сам профессор Вер-Вольф никогда подобных статей не писал, с социалистами не якшался и революционных воззрений в прямую не поддерживал, но был вдохновителем и, так сказать, душой созданного им кружка. Словно чуждый мирской суете патриарх, он вкладывал в головы своих учеников снизошедшее на него свыше великое знание и благословлял их на деяния, но сам при этом относился к их порывам с высокомерной иронией, словно к детским шалостям, о чём не скрывая писал своему старинному сотоварищу и оппоненту в историко-философских спорах профессору Шлау.

С началом Великой войны в кружке Вер-Вольфа наметился раскол: наиболее радикально настроенные его члены предлагали перейти от словоблудия к практической революционной борьбе, а их противники придерживались того мнения, что организация должна оставаться на позициях исключительно научных и за границы теоретизирования не выходить. Вер-Вольф не поддержал ни тех, ни этих. Нарушив наконец своё высокомерное молчание, он опубликовал в университетском вестнике пламенную статью, в которой определил истинный патриотизм как конкретную практическую деятельность, направленную на сословное и народное единение, а также укрепление мощи России в государственном и техническом аспектах. Тех же, кто сеял революционную смуту или праздно философствовал, профессор в равной степени заклеймил врагами отечества и открестился от всякой с ними общности.

Апофеозом его манифеста стало объявление об учреждении им и группой его единомышленников частной премии за лучшие идеи «активно-практического патриотизма», а именно, изобретения и новации в любых научно-прикладных областях, которые можно было бы реализовать с целью укрепления военной мощи или промышленного потенциала России.

В группу учредителей помимо самого Курта Адлеровича входили ещё четверо. Финансовую сторону дела обеспечивали коннозаводчик и владелец текстильных мануфактур, которые впоследствии упоминалась как члены Капитула. Научный аспект наравне с Вер-Вольфом поддерживал профессор Шлау, а организационная рутина легла на плечи барона фон Клебека, который каким-то невероятным образом в то самое время затесался в попечительский совет Санкт-Петербургского университета.

Казалось бы, на этом интерес к историко-философскому кружку, который, правда, по-прежнему время от времени собирался в Лисьем замке на свои научные игрища, у охранки должен был постепенно угаснуть, но внезапно от продолжавшего присматривать за вер-вольфовцами Рогдая стали приходить тревожные сообщения.

Объявленная Вер-Вольфом премия привлекла внимание как откровенных авантюристов, охочих до её немалой денежной составляющей, так и идейных новаторов и изобретателей всех мастей. Последние, якобы, буквально завалили оценочную комиссию всевозможными проектами, многие из которых и впрямь имели серьёзную техническую и научную ценность, и вызывали неподдельный интерес со стороны вражеских разведок при всяком отсутствии должной защиты со стороны России.

Рогдай впрямую говорил, что бесконтрольная инициатива университетских патриотов может привести к утечке из России светлых и прорывных идей, добраться до которых в университетских стенах для немцев и австрияков не представляет никакого труда.

После нескольких подобных отчётов Рогдая его набат оказался услышанным, и соответствующие службы уже были готовы вмешаться в благое дело, дабы установить над ним требуемый надзор, но тут агент сообщил, что выявил факт государственной измены аж в самом Адмиралтействе.

По переданным Рогдаем сведениям на соискание премии было подано некое инженерное изобретение, связанное с совершенствованием бортовых орудий и для оценки которого были привлечены офицеры из Корпуса морской артиллерии. Отосланные в артиллерийский департамент чертежи и расчёты обратно не вернулись, а сам изобретатель через канал, которым пользовались эсеровские боевики, был переправлен в Германию.

Министерство внутренних дел и военные, сбивая друг друга с ног,