Пантеон оборотней. Приключения Руднева - Евгения Якушина

придумывать смелые и хитроумные комбинации и находить надёжных помощников как среди высоких чиновников, так и среди самого сомнительного отребья. Но теперь он имел возможность к действию – хотя по-прежнему непонятно к какому – и вынужденное и томительное ожидание выкручивало ему душу. Он то впадал в ступор и застывал, глядя перед собой пустым взглядом, не отзываясь на разговор и не замечая ничего вокруг, то в исступлении метался по дому, словно запертый в клетке зверь, и огрызался на любое обращённое к нему слово.

Пытку прервал звонок от Анатолия Витальевича. Ничего конкретного о результатах предпринятых им действий коллежский советник не сообщил, но предупредил, что через полчаса будет на Пречистенке и не один.

В назначенный срок в гостиную Рудневского особняка вошли двое: помощник начальника московского сыска и таинственный товарищ Аркадия Францевича, известный Рудневу и Белецкому лишь по имени и отчеству.

Обменявшись сдержанным приветствием с хозяином дома и его напарником, Виктор Леонидович властно приказал:

– Отдайте мне документы, которые вы получили от Атталь.

Белецкий передал бювар. Заглядывать в него гость не стал и небрежно отбросил на кофейный столик.

– Вот ведь хитрая бестия! – усмехнулся он. – Она ведь знала, Дмитрий Николаевич, что, если покается вам в своем шпионстве, вы любой ценой кинетесь её выручать. Не смущает вас, сударь, такая оказия?

– Виктор Леонидович, помогите её спасти…! – вместо ответа взмолился Руднев.

– Да уже помог, – оборвал его таинственный и всесильный чиновник, взглянул на часы и уточнил. – Сейчас она садится в поезд, который через четверть часа отправится на запад по Александровской железной дороге.

– Где я встречусь с ней? – торопливо спросил Руднев. – В Бресте? Или я смогу догнать её раньше? Или уже за границей?

– Нигде, – отрезал Виктор Леонидович. – Вы не можете последовать за ней, Дмитрий Николаевич. Если только не хотите погубить и себя, и её, что, мне кажется, для вас куда важнее. За мадам Атталь столько грехов и у неё столько врагов, что прежде, чем спрятать её на краю света, придётся долго и сложно путать её следы. Сделать это с одним человеком ещё возможно, двоих уже не утаить.

– Но, когда вы спрячете её на краю света, я смогу приехать к ней? – надежда в голосе Дмитрия Николаевича ещё слышалась, но предугадывание ответа пропитало вопрос надрывной болью.

– Нет, – прозвучал холодный, не допускающий дальнейших обсуждений ответ. – Ей предстоит стать другим человеком, с другим прошлом. Ничто из её прежней жизни туда не должно проникнуть. Только в этом случае можно гарантировать её безопасность. Поймите, Дмитрий Николаевич, как бы вы ни шифровались, вы всё равно рано или поздно приведёте к ней её преследователей.

– Значит, я никогда её больше не увижу… Никогда… – Руднев не спрашивал, он утверждал.

Ему казалось, что мир вокруг него утратил всякие краски и превратился в клочья бумажного пепла, которые от любого дуновения или прикосновения сейчас же рассыплются в прах и исчезнут без следа.

– Вы можете увидеть её и попрощаться, – донёсся до него из серого марева голос Виктора Леонидовича. – На стрелке близь села Волоховка поезд будет стоять четыре минуты. Внизу вас ожидает моя машина с шофёром, если вы отправитесь немедля, то успеете оказаться там в нужное время. Поторопитесь.

Когда автомобиль, распугивая баб да кур, под восторженные крики детворы пронёсся через сонную Волоховку и подъехал к косогору над железкой, вдали уже раздавался ритмичный гул приближающегося состава, периодически подбодряемый хриплым паровозным гудком.

Едва автомобиль остановился, Руднев выскочил из него и помчался вниз, к путям, то и дело поскальзываясь на молодой сочной траве, оставлявшей на его ладонях и брюках зелёные росчерки. Ветер, который с самого утра нагонял тучи и рвал с вишен нежный, похожий на белое конфетти цвет, накинулся на спешащего человека: глумливо мотал полы его пиджака и бесцеремонно похитил шляпу.

Поезд выполз из-за перелеска, словно гигантский железный змей, и, пыхтя белыми клубами пара, начал сбрасывать скорость. Когда последняя теплушка миновала стрелку, состав остановился. Тут же засуетились железнодорожные рабочие, переводя стрелку на объездную колею. По ней другой паровоз уже подталкивал к составу ещё три вагона, на которых громоздилось что-то большое, угловатое и замотанное в брезент. Вдоль эшелона выстроились цепью солдаты с винтовками и вышагивал совсем ещё молодой офицер. Он увидел подбегающего Дмитрия Николаевича и махнул ему рукой.

– Вы Руднев? – по-мальчишечьи звонко гаркнул он, перекрикивая лязганье металла и шипение пара. – Вам туда! К офицерскому вагону.

Из открытых дверей теплушек выглядывали солдаты, курили, перебрасывались грубыми шутками, кто-то слезливо затянул про ямщика в степи, а кто-то наяривал похабные частушки про прусаков, союзничков и разухабистую девку Марусю. Служивые с интересом провожали взглядом бегущего вдоль насыпи барина и спорили о том, крыспадет это или фершал.

В дверях офицерского вагона Руднева дожидался один из денщиков. Это был здоровенный дядька средних уже лет, едва проходящий могучими плечами в проём. Он посторонился, и из-за его широченной спины появилась Шарлотта. Женщина была одета в простенькое серое платьице, какие обычно носят мещанки, её плечи укрывала тонкая вязанная шаль, а пышные отливавшие медью волосы были по-девичьи заплетены в косу.

Шарлотта соскочила с подножки и кинулась в объятья Дмитрия Николаевича. Говорить она не могла, её душили рыдания.

– Ну что ты, родная? Не надо! Не плачь! – говорил Руднев, покрывая залитое слезами лицо поцелуями. – У нас с тобой осталось всего четыре минуты… Даже меньше!.. Пусть они будут счастливыми, а не горькими!

Он заглянул в сапфировые глаза и заставил себя улыбнуться.

– Я люблю тебя, Дмитрий! Я не могу без тебя! – исступлённо прошептала женщина, прижимаясь к нему всем телом.

– Я тоже люблю тебя, Шарли! Я всегда буду любить тебя …

Не смея разомкнуть объятия, они говорили и говорили о том, что переполняло их, и о том, что они теряли навек. Французские слова перемешивались с русскими, сгорая в горниле отчаяния и боли, и сизым дымом возносились туда, где их, словно молитвы, мог слышать только Всевышний, скобящий о неразумности своих возлюбленных чад, затеявших не виданную доселе бойню.

– Ваше бродь, пора… – деликатно кашлянув, пробасил с подножки широкоплечий денщик, и его поддержал резанувший по живому пронзительный паровозный свисток.

– Нет! Нет! Я не поеду! – Шарлотта вцепилась в Руднева мёртвой хваткой. – Я останусь с тобой!

Дмитрий Николаевич насильно отцепил руки женщины и взглядом попросил помощи у служивого. Тот соскочил на насыпь и ухватил Шарли поперёк талии.

– Будет! Будет убиваться, девонька! – с отеческой интонацией увещевал он. – Перетерпится! Оно ж как говорят: Господь терпел и нам велел…

Здоровяк поднял Шарлотту и