Пантеон оборотней. Приключения Руднева - Евгения Якушина

– … Ванька Бешеный стал при Шлау кем-то вроде порученца для всякого рода сомнительных дел и заодно телохранителем. Сопровождал его едва ли не везде. Но я так и не понял, зачем профессор приблизил к себе этого кровожадного упыря, – вещал разведчик, попыхивая сигарой.

– Извините, Пётр Романович, – перебил Руднев и закашлялся так, что с трудом смог досказать. – Я, кажется, прослушал. Когда, вы говорите, Шлау телохранителем обзавёлся?

Заметив, что приступы кашля стали одолевать Дмитрия Николаевича всё чаще, Багратион затушил сигару.

– Полгода назад, – ответил он. – Этот Ванька презанятнейший тип. Свой кусок хлеба он долгое время зарабатывал на кулачных боях и слыл непобедимым, хотя выдающимися физическими данными, как вы сами видели, не обладал. Он умудрялся одерживать верх и над нашими колбасниками65, и над выписанными из Англии боксёрами. При этом он отличался невероятной жестокостью, за что и кличку получил «Бешеный». Если бой не успевали остановить, Ванька непременно убивал своего противника. Поговаривали, что эта его безумная ярость и помогала ему побеждать. Дескать, другие бойцы пасовали перед его лютостью настолько, что теряли силы к сопротивлению. Такая репутация в конце концов сработала против него. Его перестали допускать до боёв, и Бешеный прибился к одной из Лефортовских банд. Там его каким-то образом и нашёл Шлау.

– Полгода назад, как я понимаю, профессор свою игру с Уваровым начал, – заметил Терентьев. – Может, Шлау подозревал, что Уваров способен на мухлёж, и нанял Бешеного присматривать за подельником?

– Может, оно и так, – согласился разведчик. – По крайней мере, Шлау действительно Уварову не доверял. Он велел Ваньке встречать полковника на выходе из Соломоновского ателье и сразу забирать бумаги. Однако Уварову хватило глупости однажды все-таки похитить фрагмент документа. Естественно, это немедленно выяснилось. Шлау потребовал от полковника объяснений, тот свалил всё на Мизинца и пообещал разобраться. Профессор, конечно же, не поверил и заподозрил, что Фёдор Борисович мог начать продавать русские секреты кому-то ещё. Пока Уваров был на том злополучном журфиксе, где умер Павел Сергеевич, я должен был обшарить его дом, чтобы найти похищенный фрагмент и любые зацепки, которые подсказали бы имя альтернативного клиента Уварова. Зацепок я не нашёл, но добросовестно снял копию с прикарманенных полковником бумаг.

– И послали к Шлау гонца с запиской? – высказал предложение Руднев.

– Да, мы так условились. Шлау хотел знать новости немедленно, чтобы тут же и прижать мошенника.

– А кто передавал вашу записку? – снова спросил Дмитрий Николаевич.

– Ванька Бешеный.

– А потом через него же профессор передал ещё две записки?

– Да, Дмитрий Николаевич. Так оно и было. В первой записке Шлау велел готовить канал для его немедленного конспиративного бегства из Москвы, а во второй – отменил этот приказ, но дал распоряжение установить за вами слежку.

– Бегство? Слежка за мной? Вы знаете, с чем всё это было связано?

– Я знаю не всё, но могу предполагать. Профессор увидел, что во время приёма Уваров оставил в зимнем саду надпись с номером похищенного им документа. Очевидно, что послание предназначалось для кого-то из гостей. Роман Арнольдович намеревался проследить, и стал свидетелем сцены между полковником и действительным статским советником Граббе. Он понял, что операция провалена, и его личная безопасность висит на волоске. Амбиции не позволяли Шлау просто так проиграть, и он решил сделать последний ход ва-банк. Профессор заменил надпись Уварова на другую, в которой упоминались ключевые главы документа. Обнаружив её, русские должны были понять, что план эвакуации заводов в руках врага, и были бы вынуждены начать всё с начала, а это значит, с высокой степенью вероятности уже не успеть спасти заводы.

– Господи, за что же этот Шлау так отечество своё ненавидит?! – не сдержался Терентьев.

– Этого не знаю, – покачал головой Багратион. – Могу лишь сказать, что Шлау по натуре крайне злопамятлив и мстителен. Поэтому-то он решил рискнуть и повременить с бегством. Хотел найти перекупившего Уварова конкурента и расквитаться с ним за свой провал. Профессор подозревал, что в этом деле ему можете помочь вы, Дмитрий Николаевич. Он видел вас с Вяземским, о котором знал, что тот контрразведчик, понял, что вы старые товарищи и предположил, что князь мог привлечь вас к истории с Уваровым, которую вы после смерти друга непременно бы довели до конца. В общем, Шлау решил затаиться и понаблюдать за вами и вашими связями.

– И я подставил под удар Шарлотту… – упавшим голосом произнёс Руднев.

– Сперва под удар попал господин Белецкий, – бесстрастно возразил Пётр Романович. – Как я уже говорил, Шлау на кой-то чёрт искал старые книги про Ютенштайна и связался в этом вопросе с Киршнером и его шайкой, пообещав им неприлично щедро заплатить за негласную помощь в поиске монографий, а также за сведения о тех, кто ещё разыскивает эти книжки. За такую мзду жулики старались на совесть и, когда к ним должен был прийти новый поставщик фолиантов – вы, Фридрих Карлович, – они предупредили Шлау. Профессор захотел взглянуть на новичка и в сопровождении Ваньки Бешеного и вашего покорного слуги явился к Киршнеру в тот же вечер, что и господин Белецкий. Ходить к контрабандистам без надёжной охраны профессор опасался. Едва вы, Фридрих Карлович, вошли в гостиную, Шлау узнал в вас напарника господина Руднева и ещё больше заинтересовался вашим визитом. Мы слышали весь разговор, что происходил в гостиной, и он очень обеспокоил профессора. Потом ещё пришёл молодой поляк и что-то нашептал ему. После этого Шлау решил вас убить. Точной причины этого его решения я не знаю. Но только он выложил три сотни и пообещал Киршнеру ещё столько же, если с вами будет покончено немедленно. Однако Киршнер не желал убийства в своём доме, поэтому вам просто подсыпали верную дозу снотворного и велели Судейкину сбросить вас в реку, чтобы всё выглядело как случайное утопление.

– Эка же профессор удивился, когда встретил меня в клубе Разумовского, – хмыкнул Белецкий.

– Вероятно, – согласился разведчик. – Но мне о том не ведомо, поскольку после событий в клубе Шлау я не видел. Думаю, профессор тогда окончательно убедился, что Уваров под колпаком, а это означало не только провал операции, но и его личное разоблачение как резидента. Проваленные же резиденты не нужны своим шефам. В лучшем случае их бросают на произвол судьбы, а в худшем уничтожают. Единственное, что могло ему помочь вернуть расположение германской разведки – это в срочном порядке добыть для неё какие-нибудь ценные сведения. Например, раскрыть вражеского агента