Пантеон оборотней. Приключения Руднева - Евгения Якушина

– Отойдите, ваше бродь. Трогаем ужо, зашибить может, – предупредил денщик, хватаясь за поручень и подтягивая себя на подножку.

Руднев отступил.

Мимо него, ускоряясь всё более, уходил на запад военный эшелон.

Дмитрий Николаевич закрыл глаза и в перестуке колёс услышал биение гигантского бронированного сердца, ритмично вздымающего грудь омерзительного безжалостного чудовища, имя которому – Война. Эта тварь, смердящая вонью полевых госпиталей и оставленных без погребения трупов, дышавшая ядом химических атак и жаром пожарищ, завывала шрапнелью и скрежетала рваным металлом, а её когтистые, вымазанные кровью и грязью лапы уродовали человеческие тела, ломали судьбы и калечили души.

Стоявшие на косогоре подле запылённого автомобиля Белецкий и Терентьев безмолвно смотрели на удаляющийся поезд и застывшую у путей одинокую поникшую фигуру. Злой ветер бил им в лицо и вышибал слезу… А может, дело было и не только в ветре…

– Белецкий, позовите его, – наконец прервал молчание коллежский советник, голос у него был глухим и сиплым. – Нечего ему там стоять. Не ровен час, снова простудится.

Белецкий поднял на друга потерянный взгляд.

– Я не знаю, что ему сказать… – признался он.

– А что тут скажешь, Белецкий? Какие слова вы найти надеетесь? Нет их ни в одном из ваших восьми языков! Идёмте!

Сыщик дёрнул Белецкого за рукав, и они на пару стали спускаться с косогора.

Руднев стоял неподвижно, глядя перед собой невидящим взглядом, в котором читалось не страдание, но опустошение. Белецкий подошёл к нему и положил руку на плечо.

– Поедемте, Дмитрий Николаевич, – тихо позвал он.

С полминуты Руднев никак не реагировал, а потом поворотился к Белецкому и спросил.

– Белецкий, ты хоть раз успел загадать желание, когда звезда падает?

Суровое лицо Белецкого дрогнуло.

– Дмитрий Николаевич, звезда сгорает, а Шарлотта будет жить, – ответил он. – Понимаете? Она будет жить…

Глава 28

На следующее утро Руднев с Белецким сошли на полустанке Апрелевка Московско-Киевско-Воронежской железной дороги и сели в коляску, присланную попечителем приюта отцом Феофаном, которому накануне вечером Белецкий отправил соответствующую депешу.

Давешний ветер нагнал-таки дождь, который поливал до полуночи, а потом выдохся и перешёл в тягостную беспросветную морось, окончившуюся перед самым рассветом, но грозящую в любой момент заладить вновь. Тяжёлое белёсо-серое небо неуютно придавливало маячившую вдали деревеньку, размазанную на полгоризонта полосу леса и благодатно зеленевшее поле, по-майски изумрудно-сочное и оттого разительно яркое по сравнению с блеклой высью.

На счастье путешественников дорогу до полустанка ещё не успели разбить, так что коляска, хоть и цепляла колёсами грязевую жижу, особливо в ней не вязла и продвигалась вполне бодро.

Кучер, степенный мужик с кудлатой бородой, ни расспросами, ни байками путников не донимал. Ломая шапку и кланяясь в пояс, он равнодушно выслушал приказ отвезти путников к развалинам старой часовни. Если возницу и удивила такая странная цель поездки, виду он не подал. Да и что взять с барина, который поди уж почти два десятка лет в имении своём не появлялся, а тут, поди ж ты, примчался спозаранку без должной степенности и чемоданов.

Через три версты от станции дорога раздваивалась: один путь резко поворачивал налево, а второй – по дуге забирал вправо. Тот, что первый, вскорости переходил в живописную липовую аллею, в конце которой среди густых зарослей сирени и чубушника просматривались очертания старой усадьбы Милюково. Вторая дорога через реденькую берёзовую рощицу вела к монастырю, расположенному на высоком берегу в месте слияния Десны и Пахры.

Руднев бросил беглый взгляд в сторону усадьбы и поспешно отвёл глаза, не желая испытывать себя на прочность. И без того сердце его рвало пережитое накануне расставание, о котором он строго-настрого запретил себе думать, но всякий раз в его душе поднималась волна удушающей боли, едва лишь в мыслях Руднева возникал пустой пробел, не занятый какими-нибудь заботами или размышлениями.

Ему хватило и одного взгляда на липовую аллею, чтобы всколыхнуть тягостные воспоминания о давней трагедии и пробудить боль в искалеченной пожаром руке. По заверению докторов боль эта носила характер исключительно иллюзорный, но это нимало не мешало ей мучить Дмитрия Николаевича до зубовного скрежета.

Заметив, что Руднев болезненно морщится и трёт руку, Белецкий вынул из саквояжа альбом для эскизов и настоятельно сунул его в руки Дмитрию Николаевичу.

– Нарисуйте что-нибудь, – велел он, зная, что привычные движения были лучшим средством от мнимой боли.

Дмитрий Николаевич достал из кармана карандаш и машинально начал класть на бумагу быстрые, уверенные штрихи. Спустя минуту из-под грифеля злобно ощерилась клыкастая волчья морда.

– Белецкий, я ведь совсем забыл, – сказал Руднев, опуская карандаш. – Что там с кольцом из Разумовского клуба? Есть у Вершинина предположения о надписи?

– Так, на вскидку, Ираклий Семенович никаких идей не высказал, – ответил Белецкий. – Я оставил ему фотографии, и он обещал подумать да в книгах своих порыться. Велел зайти через несколько дней, но мне уж тогда не до того было.

Руднев снова принялся рисовать, и вскорости рядом с волчьим ликом появились портреты профессора Шлау, его подручного Ваньки Бешеного, надворного советника Фролова, гимназиста Алёши Жарковского и барона фон Клебека.

– У меня такое чувство, Белецкий, – задумчиво произнес Руднев, поправляя неточные на его взгляд линии, – что разгадка всё это время у нас перед носом маячит.

– Отчего же тогда мы её не видим? – скептически пожал плечами Белецкий.

– Не знаю… Может, смотрим не туда… А может, она природу имеет запредельную, которая в голове не укладывается, и потому разумом нашим отвергается, как заведомо невозможная.

Белецкий озадачено взглянул на друга.

– Вы, Дмитрий Николаевич, всегда отъявленным скептиком были. А теперь что же, мистиком заделались?

– Мистика не мистика, но сам посуди, в этом деле какое-то невероятное количество необъяснимых событий.

Руднев перелистнул на новый лист и начал записывать своим аккуратным убористым почерком:

«1. Заговор Вер-Вольфа – Статьи – Гибель журналистов – Оборотень, требующий отдать материалы

2. Книги Ютенштайна – Способ убийства Вяземского – Покушение на Белецкого

3. Серебряные пули – Личности стрелков – Личности жертв

4. Стрельба в клубе – Убийца стрелка – Кольцо

5. Побег Ютенштайна – Попытка самоубийства Фролова»

– Для каждого пункта из вашего списка, Дмитрий Николаевич, я легко найду самое что ни на есть прозаическое объяснение, – как это обычно бывало в ходе обсуждения дела, Белецкий взял на себя роль сурового критика, в споре с которым Руднев зачастую умудрялся выйти на какую-нибудь неожиданную и оригинальную идею. – По