Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов

нее появились неглубокие окопчики связистов. Нити проводов тянутся к подразделениям. К штабу поодиночке подходят командиры рот. Плотный, широкоплечий лейтенант Жильцов тихо разговаривает с приземистым лейтенантом Загибаловым.

— Только бы остаться незамеченными до темноты, — говорит Жильцов.

— По часам ночь совсем близко. Уже половина седьмого. Но стрелки движутся удивительно медленно, — разглядывая циферблат сквозь щелочки век, отвечает Загибалов.

— Притихли люди, — вмешивается в разговор капитан Епифанов. — Коневоды Крачковского обтянули ремнями морды лошадям. Случайное ржание может выдать наше присутствие.

— Да что ты! Какой черт догадается, что в самой гуще противника расположился батальон советских войск? — говорит Ральченко.

— Товарищ командир, вас просит старшина Босой, — позвал связист из своего окопчика.

— Слушаю, старшина. В чем дело?

Босой сообщил, что по полевой дороге, которая проходит через балку, движется вездеход противника.

— Вас заметили?

— Нет. Мы наблюдаем из укрытия.

— Машину пропустить. Встретим.

Отдаю распоряжение лейтенанту Калайде. Через несколько минут он докладывает, что вездеход уничтожен, взят пленный. Поручаю начальнику штаба батальона заняться допросом. А тем временем младший сержант Савкин доносит со своего наблюдательного пункта, что в балку спускается подвода с людьми. Калайда побежал встречать «гостей».

Меня позвал к себе командир батальона Стерликов. Очень некстати он заболел и сидит в штабной машине измученный, посеревший. Глубоко посаженные глаза смотрят испытующе:

— Волнуешься, товарищ комбат?

Я улыбнулся. Конечно, он назвал меня комбатом в шутку, чтобы подчеркнуть ту ответственность, которая легла на меня, его заместителя. Ответил в тон ему:

— Волнуюсь, товарищ комбат!

— Это хорошо. Мне от этого спокойнее. Смело берешь на себя ответственность. А я вот свалил на тебя работу, а сам порошки глушу.

— Вид у вас вполне бравый, товарищ старший лейтенант. Завтра встанете в строй.

— Спасибо, Ваня. Будем надеяться. А теперь беги, друг. Тебя ждут. Сообщи потом мне, что показал пленный.

Пленный немецкий офицер оказался на редкость словоохотливым. Переводил младший лейтенант Борис Горяев. Немец в основном подтвердил наши разведданные.

В балке мы рискнули наладить радиосвязь с командованием. Конечно, нас могли запеленговать. Но все обошлось. У немцев достаточно своих хлопот. Наша радиосвязь осталась незамеченной. Я коротко доложил обстановку. Передал маршрут выхода из развилки дорог. Запросил бомбардировочную авиацию. Нельзя было упускать возможности бомбардировки такого скопления войск противника. Через пятнадцать минут, которые ушли на согласование в верхах, мы получили ответ. Бомбардировочная авиация в указанных нами квадратах будет в двадцать часов двадцать минут. Обещали бомбить обе дороги. Нам приказано немедленно оторваться от противника и покинуть квадраты его расположения. Сверяем часы. Они показывают девятнадцать сорок московского времени. Надо, не теряя ни минуты, начинать бросок батальона. Ко мне подбегает лейтенант Прошин, только что вернувшийся из глубокой разведки.

Он доложил, что полоса войск, двигающихся к фронту, обрывается в шести-семи километрах южнее нашего расположения. Скверно! Авиация появится через тридцать семь минут. Она начнет в темноте бомбить дорогу, на которой уже не будет противника.

Наверное, не одному, а многим из нас одновременно пришла мысль: задержать движение немцев на дорогах, заставить колонны противника развернуться в боевые порядки. За всю войну я не помню более короткого совещания. Люди все понимали с полуслова. Поставленную задачу приняли как логическое завершение трудового дня. Красная ракета возвестила о начале обстрела обеих дорог. Танки, самоходки, противотанковые пушки и минометы посылали снаряды в самую гущу врага.

Внезапный шквальный огонь продолжался десять минут. Через пять минут с обеих дорог началась ответная стрельба. Мины и снаряды летели через наши головы. К тому моменту, когда мы прекратили огонь, немцы уже достаточно хорошо нащупали друг друга. Батальон на предельно возможных скоростях стал уходить из балки на юг. Теперь немцы уже без нашей помощи с нарастающим ожесточением вели баталию. Лейтенант Калайда определил:

— Немцы от шоссе готовят танковую атаку.

— Вряд ли они успеют сблизиться, — ответил я.

— Надо поторапливаться. Батальон вышел из зоны поражения противника, но есть опасность с воздуха, — заметил Захаров.

— Поторапливайся не поторапливайся, а через четыре минуты самолеты будут здесь, — уточнил Калайда.

Ровно в двадцать часов двадцать минут в грохот немецкой артиллерии и танков вмешался рокот авиационных моторов. Бомбардировщики обрушили на врага тонны бомб. После ухода авиации вдали еще слышались редкие орудийные выстрелы. Трудно сказать, когда гитлеровцы поняли, что бьют по своим. Нам некогда было выяснять результаты этого боя. После стремительного броска на юг рейдовая группа резко повернула на северо-запад. Нам еще предстояло найти гитлеровские склады боепитания.

36

Курилов никак не мог привыкнуть к частой смене бойцов и командиров. Бригада непрерывно вела бои. А каждый бой приносил не только победы, но и потери. Выбывали опытные воины — чаще всего по ранению. На смену им приходили другие. Редко даже офицеру удавалось после госпиталя вернуться в свое соединение. Приходили люди уже воевавшие, но в других частях. Так, в конце марта 1944 года появился в бригаде младший лейтенант Владимир Кулемин. Курилов встретил его в политотделе корпуса и с удовольствием подвез до штаба. Он попросил начальника строевой части устроить на ночь младшего лейтенанта, сказав:

— Комбрига, я думаю, не стоит ночью тревожить. Он, скорее всего, не спит. А раз не спит, то занят. Приходите завтра с утра.

Накануне бригада вела тяжелые бои. Она вырвалась, как обычно, далеко вперед, и гитлеровцы пытались зажать ее в тиски. Силы оказались неравными. Вместе со штабом бригады оборонялись мотострелковый батальон и рота автоматчиков. К вечеру выяснилось, что противник окружил ту небольшую группу. Все ждали утра и с надеждой смотрели на Головачева, который, обходя подразделения, говорил:

— Сколько нас есть — будем драться до последнего патрона. Мы должны выстоять, одолеть врага.

Под утро бригада при поддержке других подразделений корпуса атаковала противника и вышла из окружения. Теперь она занимала село, половина которого только вчера была у немцев. Всех прибывших в бригаду Головачев принимал лично, будь то офицер или солдат.

Когда Кулемин вошел в дом, занятый штабом, он увидел двух офицеров. Подполковника — начальника политотдела Курилова он уже знал. Второй — полковник, высокий, стройный, в гимнастерке и кубанке с красным околышем, вся грудь в орденах. Кулемин понял, что это и есть командир бригады, и доложил о своем прибытии для дальнейшего прохождения службы.

— Воевал? — устало спросил Головачев. Он был утомлен боем.