Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов

— В бригаду можно будет наведаться, — сказал Рыбалко.

— Вот это дело. Буду иметь в виду это предложение.

Рыбалко заметил спешившего к ним адъютанта. Догадался, зачем тот идет.

— А теперь, — сказал он, обращаясь к Коневу, — не пора ли нам, Иван Степанович, пообедать? Говорят, соловья баснями не кормят.

— Что ж, — сказал Конев. — Пожалуй. Но после обеда продолжим наш разговор о командирах и доверии. Я давно об этом думаю.

39

Так же как и Конева, Головачева радовали успехи наших войск на советско-германском фронте. И так же как и Конев, как любой другой участник боев, он гордился, что внес частицу своих усилий в общие победы. Сознание этого было особенно дорого комбригу. В последнее время он постоянно думал о том, что еще недостаточно оправдал надежды своего народа, еще не рассчитался с врагом за горечь поражений первого года войны. Он считал, что полный расчет должен произойти со взятием Берлина, и постоянно говорил об этом и офицерам бригады, и бойцам, и даже командующему армией генералу Рыбалко. Правда, разговору этому он всегда придавал шутливый характер, выбирая для него и подходящее время, и соответствующую моменту форму.

Однажды, когда он возвращался в бригаду после госпиталя, Рыбалко спросил его, как здоровье.

— По нашему времени — вполне сносное, — ответил Головачев.

— А все-таки? Слышал, что уже девять раз ранен.

— Врачи насчитали на моем теле одиннадцать ран, — сказал Головачев. — Шутят: весь искромсан, а живой. А сам я думаю, что до Берлина дотяну.

Он вспомнил о Берлине и в другой раз, когда командарм поздравлял его и весь личный состав бригады с праздником 1 Мая.

— О чем мечтает комбриг? — весело, настраиваясь на шутливый тон, спросил Рыбалко.

— Мечтаю, — серьезно сказал Головачев, — что, когда настанет час штурмовать Берлин, вы поставите меня и нашу бригаду в передовом отряде на главном направлении. Поверьте, мы не подведем и доверие оправдаем.

— Ну, о Берлине думать еще рано, — отшутился Рыбалко. — Пока перед нами Львов, глубоко эшелонированная оборона противника. Бои предстоят жестокие. Как к ним готовитесь?

А в третий раз, когда Рыбалко после проведенных в бригаде учений остался у Головачева обедать, он совершенно случайно заметил на подоконнике оставленную кем-то схему Берлина.

— Что это у вас? — спросил командарм.

Головачев по-мальчишески смущенно улыбнулся.

— Да так, — ответил он. — Подполковник Курилов где-то раздобыл. Трофейная. А я у него выпросил. И вот на досуге просматриваю. Ведь когда подойдем к фашистскому логову, там времени в обрез будет. Так лучше заранее изучить фашистскую столицу.

Рыбалко тогда ничего не сказал, а про себя подумал: «Видно, мысль эта — о штурме фашистского логова — уже назрела. Готовимся штурмовать Львов, а нацеливаемся на Берлин».

Головачев, конечно, понимал, что до Берлина еще далеко, что фашистская армия сильна и разбить ее не так-то просто. Но что поделаешь, если так устроен человек, что, однажды испытав слабость, он мечтает о том времени, когда окончательно утвердит свою силу и скажет народу, пославшему его защищать родные города и села, что враг повержен и справедливость восторжествовала.

Конечно, он мог и не дойти до Берлина. Его могла сразить вражеская пуля гораздо раньше. Но он не думал, не позволял себе думать об этом. Ежедневно на поле боя он подвергался опасности быть убитым. Но когда он, рискуя собой, шел в самое жаркое место боя, где противник временно имел перевес сил и мог прорваться и смять подразделения бригады, он не думал о себе и не волновался за себя. У него не оставалось даже времени на это. Единственное, что его занимало, состояло в том, чтобы помочь людям одолеть врага.

Он всегда мечтал о том времени, когда сам дойдет до Берлина. Но главное, чтобы дошла бригада, дошла армия. Ему было бы приятно участвовать в штурме столицы фашистского государства. Но это чувство не было в нем фатальным. Пусть не он, пусть его товарищи, его сослуживцы по Красной Армии дойдут. Важно, чтобы дошли.

И для того чтобы дошли, он работал в эти дни, отведенные бригаде для отдыха и подготовки к новым боям, с удесятеренной энергией, изматывая себя до изнурения, не давая себе поблажки. В минометном батальоне он требовал: «Стрелять, как старший лейтенант Черказьян! Каждую мину — в цель!» Конечно, теоретически, да и практически, это невозможно и недостижимо — каждой миной накрывать цель. Но он сам не раз видел, как искусно поражал цели командир минометного батальона Петр Черказьян. В бою он испытывал чувство облегчения, когда узнавал, что огнем минометов управляет Черказьян. Этот откроет огонь мгновенно и поразит врага точно. Но этому искусству надо научить возможно большее число командиров. И Головачев не давал покоя Черказьяну. Умеешь стрелять сам — научи других. В бою это окупится десятками сохраненных жизней твоих товарищей.

Мотострелковые батальоны он обкатывал танками. Учил не бояться танковых атак противника. И всегда, когда бывал у мотострелков, заходил в пулеметные роты. Если заставал бойцов за изучением материальной части оружия, просил завязать себе глаза и вслепую разбирал и собирал пулемет. На стрельбище выходил на огневой рубеж, а отстрелявшись, с нетерпением ждал результатов. Узнав, что все мишени поражены, с гордостью говорил:

— Есть еще порох в пороховницах!

Он ничего не добавлял к этому, не требовал стрелять так же метко, как стрелял он. Бойцам и так все было ясно. Каждый стремился не оконфузиться перед комбригом.

Уже за полдень вернулся Головачев из третьего батальона, где проводились показательные учения. Пришлось поработать много, зато получилось как в настоящем бою. Среди командиров и бойцов много новичков. Есть и вовсе необстрелянные. И уж коли он пришел в батальон, хотелось каждому показать лично, как надо воевать. К тому же комбриг видел, что на него смотрят с надеждой, ловят каждое слово, следят за каждым движением. Хотят понять мудреную науку войны, хотят научиться у такого опытного и храброго командира.

С наслаждением умывшись до пояса, он почувствовал облегчение и даже похвастал зашедшему Курилову:

— Ух, будто сто пудов с плеч сбросил!

У Курилова в планшете лежала карта европейской части СССР, на которой он отмечал линию фронта и которую всегда носил с собой. Она была ему как