Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов

— Слыхала.

— От кого? — заинтересованно спросил Головачев.

— Ваня рассказывал.

— Так, так. Ясно. А скажите-ка мне, красавица, что у вас с Попковым? Почему вы к нему интерес имеете? Что это — так, баловство, или любовь?

Аня подняла на комбрига жгучие свои глаза, глянула строго, с вызовом.

— Кому другому не сказала бы. А вам скажу. Любовь!

— Ясно, — тихо произнес Головачев. — Теперь все ясно.

— Только что вам до этого? — сказала Аня. — Любовь — не любовь?

— А то мне, — ответил Головачев, — что баловства в своей бригаде не потерплю. И девушек в обиду не дам. Тут много есть охотников... увлечь, завлечь и прочее. По рукам бить будем. А если любовь, если серьезно, тут уж ничего не попишешь. Тут моя власть кончается. — Головачев в задумчивости прошелся по комнате, круто повернулся к девушке. — Значит, в госпиталь?

— Да, в госпиталь. Прошу разрешить.

— Хорошо, — сказал Головачев. — Езжайте. Но туда ведь трудно добираться. Как вы поедете?

— Как-нибудь, — ответила она. — На попутных. Доберусь.

Головачев снова посмотрел на девушку, покачал с сомнением головой.

— Вот что, — сказал он. — Я сам давно в госпиталь собираюсь съездить. Да все откладываю. Все недосуг. Сейчас мне нужно в штаб корпуса. К тому же звонил Журба. Тоже в госпитале кого-то навестить хочет. Вот и поезжайте. А я вас по пути подвезу.

Вскоре появился Журба.

Головачев распорядился подать машину. Девушка стояла ошеломленная таким оборотом дела, такой удачей, не веря своему счастью. На попутных ей пришлось бы добираться до госпиталя полдня. Ее смущало теперь только одно: а как же с Надей? Ведь они договорились ехать вместе. Сказать или не говорить? Аня решила сказать, хотя не знала, как это ее откровение повлияет на решение комбрига.

— Я ведь не одна собралась ехать, — сообщила она, перехватив взгляд Головачева. — Со мной подружка.

— А что ж за подружку не просили?

— Она при штабе армии. Ей разрешение другое надо.

— А-а! Что ж, возьмем и подружку, если она, конечно, не будет возражать. Ну, поехали...

Аня была рада, что Головачев не стал ее расспрашивать дальше. Кто его знает, как бы он отнесся к известию о том, что едет с ней Надя. А теперь хода назад уже нет. Хочешь не хочешь, а принимай ее подружку такой, какая есть.

К ее удивлению, Головачев и бровью не повел, когда на ее зов Надя выбежала к машине из будочки регулировщиков. А вот Надя смутилась от неожиданности встречи. Но она быстро совладела с собой, сказала шутливо:

— Ой, Анька, ты и машину раздобыла. Везет же тебе. Здравствуйте, Александр Алексеевич. — Она вспорхнула на заднее сиденье, улыбнулась подружке и махнула рукой: — Поехали.

Головачев, заметивший смущение Нади, справедливо посчитал, что он тому виной, и потому, поздоровавшись, не стал затевать разговор. Некоторое время они ехали молча. Девушки терялись в догадках: почему это всегда находчивый и разговорчивый комбриг вдруг замкнулся? Уж не их ли поступком он недоволен? Или что-то случилось в бригаде? «Виллис» резко тряхнуло, и Головачев машинально взглянул на шофера. Перед ним, словно живой, встал брат Николай, который был ему верным боевым товарищем и другом. Он вспомнил, что в тот раз, когда Николай вернулся из Свердловска, куда ездил в краткосрочный отпуск, он рассказывал ему о жене, сестрах и о матери. О том, как они живут, чему радуются, о чем печалятся. В письмах родные писали о себе часто. Но ему хотелось еще раз услышать о сыновьях своих. О Вовке: он уже стал большой и все понимает. И о Юрке, который тогда был еще жив и учился ходить. Надо же такому случиться? Было два брата и два сына, а теперь один Вовка остался. Посмотреть бы хоть на него.

«Вовка у нас серьезный, — вдруг вспомнил он слова Николая. — Все про оружие расспрашивал. Чьи танки сильнее».

«Тут скрывать нечего. Теперь весь мир твердит, что наши тридцатьчетверки крепче немецких», — ответил тогда Александр.

«Я так и сказал, что наши сильнее, — пояснил Николай. — А как взглянул на родных — вижу, в их глазах невысказанный вопрос стоит: а почему до Сталинграда отступили?»

При этих мыслях Головачев нахмурился, брови его сошлись у переносья, и глубокая морщина пролегла между ними.

«Этот вопрос у всех не первый день на языке вертится. У друзей — с грустью, у врагов — с издевкой. Боюсь только, что ответить на него и ученый-то не скоро сможет. Не то что мы, простые смертные. Могу лишь заверить, что наш брат солдат в этом не виноват. Много советских воинов пало в смертном бою. Но и битыми фашистами усеяли мы землю от Днепра, где я начал воевать, до Волги. Это ни для кого не прошло бесследно. И мы ощутили, и фашисты почувствовали. Теперь все дело за тем, у кого хребет крепче. Вот о том и забота», — заметил тогда Головачев и опять заговорил о детях.

Машину снова тряхнуло, и Головачев услышал за своей спиной приглушенный голос Ани. Он не повернулся, а, глядя на дорогу, продолжал думать о своем. Вспомнил, что уже полгода как освобождена Любохна и, наверное, там уже налажена мирная жизнь.

— Что пишут с Брянщины, Надя? — вдруг спросил Головачев. — Как там сейчас?

Надя, не ожидавшая этого вопроса, ответила не сразу.

— У меня там нет никого из родных, — сказала наконец она. — Остались две старые подружки. Они замужние. Солдатки. В оккупации помогали партизанам. А теперь на таких, как они, вся забота о восстановлении хозяйства легла. Тяжело им.

— Да, — с тоской ответил Головачев. — Везде сейчас тяжело. Что на фронте, что в тылу. Скорее бы добить фашиста... А вы, Аня, из каких будете мест?

— Из Харькова. — Ей, как всегда, хотелось улыбнуться, но улыбки не получилось. Слишком тяжелыми были воспоминания о городе ее детства, изуродованном врагом. — Отец у меня врач, — добавила она.

— Значит, продолжаете семейную традицию?

— Война заставила. А так не знаю, кем бы была. Увлекалась музыкой, ходила в школу верховой езды. А после десятилетки — курсы медицинских сестер и фронт. Так, наверное, легче. Не надо думать, кем быть, какую дорогу выбирать. Все ясно.

— Не больно-то ясно, — вставил