Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов

— Я тут же, как узнала, что ты ранен, — вспоминала теперь Аня, — хотела за тобой ползти. Но комбриг (он в тот день в батальоне был) сказал: «Его не спасешь и сама зря погибнешь; погоди, немцы утихомирятся». И не пустил до сумерек.

— Я ничего лежал, не отчаивался, — сказал Попков. — Знал, что не оставят, что вытащат. Только замерз очень, можно сказать...

— А я как приползла, — говорила она, — сразу почувствовала, что ты замерз, и грела тебе лицо ладонями. Смешно, правда? Так хотелось, чтобы ты выжил...

Она посмотрела на молча сидевшую Надю и пожала плечами. Мол, чего тут говорить, все ясно.

Попков и сейчас ощущал на своих щеках ее поцелуи. Они были для него тогда целебным бальзамом. И он принял их, как подобает, считая, что всем раненым перепадает такая девичья ласка, не раз, слышал, как шептали санитарки, успокаивая покалеченных: «Потерпи, миленький, сейчас еще немного, и эвакуируем тебя. А там уже врачи позаботятся, все будет в порядке».

А Аня тогда чуть с ума не сошла от отчаяния, когда узнала, что Попков ранен и остался лежать на нейтральной полосе. Она бы так и бросилась за ним очертя голову и, может быть, осталась бы лежать рядом с ним, убитая или раненая, если бы ее не удержал комбриг, всегда такой рассудительный и заботливый. А когда доползла в сумерках до Попкова, измученная не только физически, но и душевно, и увидела, что он жив, всю свою нежность излила на него. И целовала, и ласкала ладонями его холодные, измазанные землей щеки, и шептала: «Милый, родненький мой, потерпи. Я сейчас, только перевяжу тебя и вытащу, к своим вытащу, сердечко ты мое родное...»

Он был очень тяжелым и совсем не мог двигаться. И она тащила его, надрываясь, и только боялась, что не дотащит, что он умрет от потери крови раньше, чем его довезут до госпиталя.

И теперь она сидела и с радостной улыбкой смотрела на Попкова, довольная, что он жив, здоров и даже полон сил, и осталось ему здесь лежать не больше двух недель. А это значит, что она тогда, когда тащила его, раненного, сделала все, что нужно было, что было в ее силах и даже сверх своих сил.

Попков, наверное, думал то же самое, потому что он пристально смотрел на Аню и время от времени повторял:

— Спасибо тебе, спасибо великое, можно сказать...

А Надя сидела тихо, боясь пошевелиться и обронить лишнее слово, понимая, что она присутствует при рождении большого чувства. Она прятала глаза, сдерживала невольно набегавшую временами на губы улыбку, чтобы, не дай бог, неосторожным взглядом, неловким словом или даже движением лица не показать, что она о чем-то догадывается, и не омрачить это светлое чувство первой любви.

Журба вошел в палату стремительно, шумно и сразу же разрядил подкрадывавшуюся было ко всем троим тихую грусть.

— О, Попков, в каком ты прекрасном окружении! — воскликнул он. — Да тут любые раны сразу зарастут. Ну, сознайся, ничего уже не болит?

— Так точно, можно сказать, — ответил Попков. — Ничего не болит. Хоть завтра в строй. Только вот врачи не пускают.

— Ну, с врачами я и сам постоянно воюю, — ответил Журба. — И не было еще случая, чтобы я их победил, а не они меня. Хотя ничьи между нами были, — подмигнул он. — Это когда я из госпиталя убегал. — Он посмотрел на Попкова, на его посетительниц и сказал наставительно: — Но тебе бегать не советую. Все-таки я офицер, мне прощали. А с тебя могут строго спросить.

— Бежать я не собираюсь, — сказал Попков. — А на вашу помощь и содействие комбрига, честно говоря, рассчитываю, можно сказать.

— Посмотрим, посмотрим, — неопределенно ответил Курба. — А пока лечись. Лечись, пока лечат. И если голова цела и варить способна, обдумывай пережитое, переваривай накопленный опыт. Потом передашь его другим. Полезная работа.

— Полезная, когда ты при деле, — сказал Попков. — А когда вот, как я, бока отлеживаешь, и думать, можно сказать, не хочется.

Журба острым взглядом окинул его.

— Это ты зря, — сказал предостерегающе. — Хандру на себя не напускай. Работы у нас сейчас по горло. И для тебя, и для меня. Каждому свое. Умей только найти свое место в общем строю. Я над чем теперь думаю? Вот только что с артиллеристами разговаривал. Здесь, в госпитале. Тоже раненые. Я им говорю: взаимодействуем мы порой слабо. С танками, с артиллерией, с авиацией. Конечно, не совсем, чтобы уж вовсе контакта нет. Но слабина здесь есть. И если ее выбрать, большой выигрыш получится. А на войне такой выигрыш сразу скажется: меньше раненых — раз, меньше убитых, а значит, и горя в семьях — два, скорее врага победим — три. Видишь, как я все по полочкам разложил. Есть над чем подумать.

Журба повернулся к Ане с Надей, спросил:

— Вам, девушки, не скучно? Что я, вместо того чтобы комплименты вам говорить или смешные анекдоты рассказывать, серьезный разговор затеял?

— Нет, нет, что вы! — поспешили заверить его девушки.

— Тогда я продолжу. У меня этот вопрос вот где сидит, — снова обращаясь к Попкову, Журба похлопал себя ладонью по затылку. — Опыт у нас есть. Но и новичков много пришло. Без сноровки. Не все умеют использовать огонь и маневр танков. Или, глядишь, пушка отстала. Пока она подтянется, пока откроет огонь, сколько людей положишь. Это и вы, девушки, — повернулся он опять к Наде и Ане, — такую неувязочку ощущать можете, по числу раненых.

Девушки молчали, и Журба подумал, что, может быть, они с ним не согласны в этом пункте, но не в этом главное. Главное в том, чтобы в нужный момент могли дружно ударить по врагу и пехота, и танки, и артиллерия. Эта мысль давно не дает ему покоя, и сейчас он еще раз высказал ее бывалому солдату, чтобы, как говорится, апробировать ее.

— Это куда там как хорошо было бы, — сказал Попков. — Иной раз думаешь: ударить бы по этой огневой точке снарядом, враз бы вся рота вперед пошла. А пушки поблизости нет.

Вошел Головачев, побывавший в штабе корпуса и успевший здесь, в госпитале, навестить раненых