Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов

Кажется, доводы Конева в пользу предложенного решения были убедительны. Но Сталин, молчавший на протяжении всего доклада, поднявшись, сказал, что он считает нанесение фронтом двух ударов нецелесообразным. Более разумно, сказал он, наносить один удар — на львовском направлении. У советских войск есть уже опыт нанесения таких ударов. На ряде фронтов наибольший успех обеспечивался при нанесении только одного очень мощного удара. Нанесение двух ударов, говорил Сталин, создаст определенные трудности и потребует больших усилий со стороны командования и войск. Все это может усложнить управление войсками и ослабить силу удара по противнику.

Конев продолжал отстаивать свою точку зрения. Он как бы видел перед собой наши наступающие войска. И ширина полосы фронта, и силы, которыми он располагал, позволяли нанести два удара. На львовском направлении противник создал крепкую, глубоко эшелонированную оборону. Местность позволяла ему упорно сопротивляться. И если ему удастся задержать здесь наши наступающие войска, он легко сможет подбрасывать к месту нашего прорыва войска с других направлений. Нанесение двух ударов лишит его возможности маневра, облегчит задачу наших войск. Конев говорил и о том, что один удар не обеспечит высокого темпа наступления и, следовательно, не сулит успеха. Придется прогрызать плотную оборону противника, штурмовать мощные опорные пункты и отказаться от самого главного — от крупных маневренных действий.

Сталин слушал не перебивая. Он лишь сердито попыхивал плохо разгоравшейся трубкой и методично ходил вдоль стола, искоса поглядывая на волновавшегося, но сдерживавшего себя Конева.

— Уж очень вы упрямы, — сказал наконец Сталин, останавливаясь. — Хорошо. Проводите свой план и выполняйте его на вашу ответственность.

Конев положил на стол указку и сел на место. Нервное напряжение как-то сразу спало, но естественного в таких случаях успокоения, вызванного тем, что план операции утвержден, не наступило.

«Что это со мной?» — подумал Конев, стараясь найти причину этой внутренней расслабленности и какого-то неосознанного еще беспокойства. И вдруг он понял: да, конечно, эти последние слова Сталина насторожили его. Верховный Главнокомандующий предупреждал об ответственности за возможный исход операции. Конев вновь стал перебирать в уме все обстоятельства, заставившие его настаивать на своем решении. Ему вверен фронт, насчитывающий более миллиона человеческих жизней, и он отвечает не только за выполнение плана предстоящей операции, но и за жизнь людей, которых пошлет в бой. Он обязан выиграть операцию с наименьшими потерями в людях и технике. А это возможно лишь при нанесении одновременно двух ударов по группировке противника.

Думая так, Конев постепенно успокаивался. Волнение, вызванное несогласием Сталина с выработанным командованием фронта планом операции, проходило. Оно уступало место уверенной сосредоточенности. План утвержден. Подведен итог колоссальной, напряженной работе сотен людей. Пора переключаться на другой ритм. И, выйдя из кабинета Сталина, где проходило заседание Ставки, он сказал Константину Васильевичу Крайнюкову — первому члену Военного совета фронта, которого всегда ценил и с мнением которого всегда считался:

— Ну, часть пути пройдена. Теперь за дело, за подготовку операции. Если где проморгаем, скидок нам не будет. Слышали, как товарищ Сталин сказал об ответственности?

— Да, конечно, — как всегда, кратко и сдержанно ответил генерал Крайнюков. — Все, что зависит от политсостава, коммунистов и комсомольцев, — будет сделано. Мобилизуем все силы. Уверен, что операция увенчается успехом.

Конев окончательно успокоился.

...Слушая теперь Рыбалко, наблюдая за тем, как командарм готовит войска к предстоящей операции, маршал все больше убеждался, что спорил он тогда со Сталиным не зря. Хоть и пришлось поволноваться и потрепать себе нервы, зато теперь есть полная уверенность в успехе. Он сумел передать ее командармам, а командующие армиями понесли ее дальше через командиров корпусов, бригад, таких, как Головачев, Якубовский, Чугунков, Архипов, Слюсаренко, до командиров батальонов, рот, до каждого бойца.

А Головачев был уже целиком во власти предстоящих боев. Он уже прикидывал, как лучше выполнить полученную задачу, кого послать вперед, как использовать силу удара танков и артиллерии. Он с нетерпением поглядывал на танковых и артиллерийских командиров, мечтая поскорее встретиться с ними, договориться о всех деталях взаимодействия в бою.

Он слушал Конева, который выступил после Рыбалко, и все больше убеждался в том, что ему и вверенной ему бригаде предстоит долгий и трудный путь и от него и его товарищей по бригаде — от командира до бойца — будет во многом зависеть, насколько этот путь будет долгим и насколько трудным.

Конев пробыл в армии до тех пор, пока не выявил все ее возможности и все ее нужды. Он уехал, пообещав Рыбалко ускорить пополнение частей и подразделений людьми, техникой, вооружением.

41

Катя Фетисова шла в то теплое летнее утро по узкой лесной тропинке. Встала она рано, успела побывать в минометном батальоне, уточнить необходимые ей цифры для строевой записки и теперь возвращалась в штаб бригады, в свою четвертую часть.

Солнце только встало и не успело еще согреть землю. На траве, на листьях деревьев серебрились капельки росы. От этого лес казался очень нарядным и красивым. Катя шла по мокрой от росы траве и не могла налюбоваться сказочной красотой земли, белоствольными березами, изумрудными листьями. Кругом стояла такая тишина, словно и не было войны, не было смертей и не приходилось ей каждый день уточнять списки оставшихся в живых.

От минометчиков Катя возвращалась с хорошим чувством. Такое бывает только после встречи с друзьями. А в минбатальоне у нее в самом деле были хорошие друзья, к которым она питала особое расположение. Все-таки они спасли ее тогда, когда она выходила из окружения под Харьковом. Она блуждала в завьюженном, страшном лесу обессиленная, измученная голодом и холодом и, конечно, замерзла бы, потеряв всякую надежду на спасение, если бы не встретились ей на пути минометчики. Их командир — тогда еще старший лейтенант — Петр Черказьян появился из пурги, словно привидение. Она сначала так и подумала, что ей привиделось, будто по лесу идет человек. И, взглянув на этот призрак, который то появлялся между деревьев в белесой дымке, то вновь исчезал, она опустилась на снег и поползла от него в другую сторону.

Она уже отчаялась когда-нибудь попасть к своим, уже свыклась с неизбежностью смерти, когда Черказьян заставил ее подняться с земли, успокоил, отогрел и взял с собой. Они потом еще долго блуждали по лесу, натыкались на гитлеровцев, отбивались от них и прорывались сквозь линию фронта. Но все это казалось ей уже легким делом, потому что она была