Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов

Взглянув на планшет, Головачев вспомнил об этой карте и попросил:

— Дай-ка взглянуть на твою стратегию.

Он развернул карту и прошелся по ней взглядом с севера на юг. Полоса, освобожденная от врага, была заштрихована жирным красным карандашом.

— Признаюсь, комиссар, — повернулся Головачев к Курилову, — когда ты начинал вот это чертить, — он ткнул пальцем в карту, — я сгоряча подумал: чепухой занимаешься, разве боевых карт мало? И только недавно понял, в чем тут весь смысл. Крепко за душу берет, когда вот так на все взглянешь. Лупили мы фашиста в хвост и в гриву. Дай мне на денек эту карту. Буду в батальоне — использую в беседе.

— Да я вам другую сделаю, — пообещал Курилов.

— Ну, когда сделаешь, спасибо скажу, а пока эту дай.

Он положил карту себе в планшет и сел за стол. Пригласил:

— Садись, Андрей Федорович, со мной обедать.

— Спасибо, я уже пообедал, — отказался Курилов. — Я сегодня в политотделе корпуса был. Если не возражаете, о впечатлениях и новостях расскажу.

— Давай...

О новом командующем фронтом Головачев уже знал. А вот что Конев успел побывать у Рыбалко, слышал впервые.

— Так, гляди, он и в бригаду пожалует.

— Неплохо бы, — сказал Курилов.

— Неплохо, но надо быть готовыми, чтоб товар лицом показать, чтобы учения посмотрел. Вот сейчас, сразу после обода, надо уточнить с начальником штаба план боевой подготовки, внести кое-какие коррективы.

— Отдохнули бы, — сказал Курилов.

— Отдыхать будем после победы, — машинально ответил Головачев.

Все же после обеда он прилег на койку, продолжая слушать Курилова. Беседу прервал адъютант, доложивший, что к комбригу рвется какая-то девушка, санинструктор из батальона.

— Из какого батальона? — спросил Головачев.

— Из первого. От Давыденко. Назвалась Аней.

— Аня? Что же она хочет?

— Говорит, что хочет поехать в госпиталь. Навестить своих раненых.

— Что ж она прямо ко мне? У нее есть свой командир, Давыденко.

— Давыденко сказал, что только комбриг может разрешить такую поездку.

— Ну а здесь — к начальнику штаба, к Курилову. Почему она к Курилову не пошла?

— У меня она была, — сказал Курилов. — Но ведь вы, Александр Алексеевич, сами отдали приказ, что отлучаться из бригады можно только по вашему личному распоряжению.

— Да, был такой приказ, — как бы оправдываясь, сказал Головачев. — Иначе нельзя. Во всем должна быть строгая дисциплина.

— Вот теперь и беседуйте с девушками сами, — вставил Курилов.

— Да. — Головачев поднялся с койки. — Никуда не денешься. Придется вежливо побеседовать. Девушки требуют деликатного обращения. Зови, — кивнул он адъютанту.

Аня вошла и, доложив о себе, робко стала у двери. Головачев строго, из-под опущенных бровей посмотрел на нее. «Красива, — подумал он. — Даже в этой солдатской робе. А если ее в шелковое платье одеть? Недаром ее в батальоне Орлеанской девой прозвали».

— Здравствуйте, — сказал Головачев. — Что ж молчите? Говорите, зачем пожаловали. Просьба какая есть?

Аня и сама не могла понять, что она вдруг оробела. Может быть, потому, что впервые ей приходилось просить за себя. Когда она ходатайствовала за других, всегда была смелая. А тут вот словно язык отнялся. Она вдруг стала про себя вспоминать все, как было...

Вчера Надя разыскала ее в батальоне. Они давно не виделись. Надя после ранения долго провалялась в госпитале. А выздоровев, не вернулась в бригаду. Осталась она при штабе армии и служила теперь регулировщицей. Аня поругала ее.

— Что ж ты изменила своим боевым побратимам?

— Не изменила, — ответила Надя. — А была еще причина... Потом и здоровье у меня не очень. Не гожусь уже я в санитарки.

Новостей у них накопилось немало.

— Надя, — попросила Аня, когда о многом было уже переговорено. — Выручи меня. Съездим вместе в госпиталь. К Ване Попкову. Ты его помнишь. Мне одной неудобно, а вдвоем...

По тому, как густо покраснела Аня, Надя поняла, что просьба эта сугубо личная и объяснять, что к чему, Ане не только не хочется, но и трудно. Надя только подумала: «Вот и красивая, и гордая, а влюбилась и такая же стала, как все мы, грешные».

— Понимаешь, — продолжала Аня, — неловко мне одной ехать. Еще бог знает что подумает. Мол, набиваюсь. А я не хочу набиваться. Если не любит, значит, не судьба.

Надя, научившаяся сравнивать свою судьбу с судьбами других людей, подумала, что у каждого любовь складывается по-своему и неизвестно, будет ли она взаимной и счастливой. Но любовь все равно любовь, и как бы она ни сложилась, чистая любовь всегда прекрасна.

— Ну о чем ты говоришь, Аня! — отозвалась Надя. — Я с удовольствием съезжу с тобой. И Ваню я хорошо знаю, и другие знакомые у меня там найдутся, вам я не буду мешать.

Аня посмотрела на подругу, посерьезнела еще больше и поправила ее:

— Я вовсе не к тому, что ты мне будешь мешать, я потому прошу, что с тобой мне легче будет. А мешать... Если все пойдет путем, так еще насидимся вдвоем-то...

Договорившись с Надей, она побежала к Давыденко за разрешением, а от него, получив отказ, пришла к Головачеву, разумеется, с разрешения комбата. И теперь стояла будто немая, боясь и чрезмерным волнением, и неосторожным словом выдать свою особую заинтересованность в этой поездке.

— Что ж молчите? — снова спросил Головачев. — Говорите, зачем пришли? Слышал, в госпиталь собираетесь, навестить кого-то. Кого именно?

— Да, — сказала Аня. — В госпиталь. Прошу разрешить. Пока есть возможность.

— А что ж одна едете из батальона? — спросил Головачев. — Разве комбату не охота навестить своих бойцов?

— Про комбата не знаю, — ответила Аня, обретя всегдашнюю свою смелость в разговоре с начальством. — А я многих из тех, кто сейчас в госпитале, лично с поля боя вытащила. Они мне теперь все как свои, как братья родные.

— Молодец, — похвалил Головачев. — Хорошо сказали. Но все же ответьте мне, любопытство меня взяло: из всех кем-нибудь особенно интересуетесь?

— Интересуюсь.

— Кем же?

— Попкова хочу повидать. Ивана Попкова.

— Вот это другое дело! — обрадованно сказал Головачев. — Попкова знаю. И люблю. Довелось с