Бородинское поле - Иван Михайлович Шевцов

Святослав не знал, да и не хотел думать сейчас, что будет потом, там, в стане фашистов, – может, он не дойдет до села, упадет замертво у этой пустой, изрешеченной пулями цистерны. Но он уже знал, верил, что следом за ним пойдет первый взвод, рота, батальон, полк. И в ответ на вопрос командира он сказал негромко, но твердо и решительно:

– Вперед…

Он не бежал, а быстро шел, нагибаясь к земле, потому что невозможно было бежать по глубокому снегу, да к тому же в гору, шел и не оглядывался, но всем своим существом чувствовал, что за ним идет взвод. И вдруг он ощутил невероятную тяжесть всего, что было на нем. И полушубок, и валенки, и ватные брюки, и даже шапка, наушники которой он развязал, и прежде всего вещевой мешок, и гранаты, и эта необычная самозарядная винтовка, ненадежная при сильном морозе, – все казалось многопудовым грузом, способным раздавить его. Этот груз мешал ему двигаться, сковывал его, связывал по рукам и ногам, и Святославу хотелось сбросить и вещевой мешок, и полушубок, чтоб налегке – с тремя гранатами и винтовкой, на плоский штык которой он больше надеялся, чем на пули, – преодолеть последние, самые трудные метры и ворваться в расположение врага. Еще несколько минут тому назад, лежа перед проволокой, он чувствовал, как коченеют пальцы рук и ног, как обжигает щеки мороз. Теперь-то лоб его был мокрый от пота, руки и ноги отошли, и хотелось сбросить ушанку или, на худой конец, поднять наушники. А склон становился все круче, и снегу здесь наметены целые сугробы, так что он с большим трудом пробирался вперед, поднимался в гору. Зато пули теперь посвистывали высоко над головой, а снаряды летели с восточной стороны – наши снаряды. Они разрывались невдалеке, на пригорке, откуда бил из танка пулемет. И вдруг после одного такого взрыва пулемет замолчал, а из танка, покрашенного в белый цвет, повалил дым. Потом под гул канонады справа и слева, где наступали соседние батальоны, прозвучало далекое «ура», и Святослав увидел, что рядом с ним на косогор молча, без криков и команд, взбираются бойцы первого взвода. «Может, и нам закричать „ура“», – подумал Святослав и тут же оттолкнул эту мысль: пока не взобрались на косогор, нет нужды преждевременно себя демаскировать. Ильин, поравнявшись со Святославом, возбужденно бросил на ходу:

– Одному танку хана. Слава артиллеристам! – и, обогнав Святослава, первым выскочил на улицу, вдоль которой проходила немецкая траншея.

Ильин бежал легко, уверенно, словно не было на нем такого же вещевого мешка, полушубка, валенок, гранат да еще запасных дисков к автомату, и Святослав позавидовал ему, даже смутился своей слабости.

У человека всегда где-то в тайных кладовых души хранится на всякий случай резерв энергии и силы и есть даже свой НЗ, предназначенный на последний час, когда на карту ставится самое ценное и дорогое – жизнь. Для Святослава этот последний час не наступил. В эту минуту он был немножко уязвлен тем, что Ильин так легко обогнал его, он испытал смешанное чувство восхищения, ревности и зависти к командиру взвода и, воодушевленный добрым примером, ощутил в себе прилив новых сил.

Ильин первым швырнул в траншею гранату, а затем сразу же после взрыва полоснул длинной очередью из автомата и с криком «ура» бросился бежать вдоль траншеи, туда, где из окопа выскакивали темные фигуры врагов. И эти фигуры, и всполохи горящих автомашин, и черный дым из замолчавшего танка, и взрывы гранат, и суматошная стрельба со всех сторон – все это создавало атмосферу надвигающейся катастрофы. Теперь уже не один первый взвод, а вся рота Остапова взбежала на пригорок и атаковала немецкие окопы. Среди печных труб и автомашин, освещенных зеленоватым светом ко всему равнодушной луны, завязалась ожесточенная рукопашная схватка. Это была именно схватка, где люди-призраки в белых маскхалатах и полушубках смешались с темными фигурами врагов. В бледном холодном свете луны противники легко определяли друг друга – каждый видел, где свой, где чужой. Возгласы, матерщина, стоны, отчаянный крик, короткие выстрелы – все сливалось в жуткий вопль и гул, который, подобно морскому прибою, то затихал, то снова набегал с грохотом и всплеском.

Святослав не чувствовал ни усталости, ни страха. Вся его воля, сила, энергия, мысли были подчинены общему порыву. Он не сделал ни одного выстрела, потому что опасения его оправдались: затвор его винтовки заело, но он в этой кутерьме, называемой ближним боем, израсходовал две ручные гранаты, притом одну бросил довольно удачно – в самую гущу отступающих врагов.

В то время как взвод Ниязова преследовал бросивших окопы немцев, первый и второй взводы по приказу Остапова заняли эти окопы, изготовились отразить контратаку противника. А ее долго ждать не пришлось: рота гитлеровцев попыталась на плечах взвода Ниязова ворваться в только что оставленные ею окопы. Наши фланговым пулеметным огнем попытались отсечь контратакующих, но, невзирая на огонь наших пулеметов, фашисты буквально наступали на пятки взводу Ниязова, и тогда Остапов поднял роту в контратаку.

И снова повторилась ожесточенная схватка, снова на снегу, освещенном луной, остались убитые и раненые с обеих сторон. Теперь уже в рукопашный бой вступил весь батальон Сухова. Немцы не выдержали, отошли и заняли последнюю линию своих окопов. Перестрелка не утихала даже и тогда, когда обе противоборствующие стороны заняли окопы друг напротив друга на расстоянии двухсот метров. Несколько подразделений 32-й дивизии прорвали оборону немцев на фланге и вышли в тыл опорного пункта, отрезав противнику отход. Но фашисты, по-видимому, и не собирались отступать: строгий приказ фюрера обороняться до последнего солдата, а всякий отход расценивать как предательство обрекал их на положение смертников, и они защищались с упорством фанатиков.

Тяжелый фашистский танк на ничейной полосе, разделявшей наши и немецкие окопы, с расстояния ста метров свинцом поливал позиции батальона Сухова. Изредка он делал выстрелы из пушки, но снаряды его летели через головы наших стрелков.

– В артиллерию метит, – сказал по этому поводу Олег. Он стоял вместе с комбатом в окопчике, из которого только что бежали немцы.

– А может, уже и накрыл, – сокрушенно отозвался Сухов. – Иначе чем объяснить молчание Думчева?

– Объяснить просто: тяжело им. Тащить орудия на виду у врага – это не то что бежать с автоматом. Может, и накрыли снарядами, – оправдывая артиллеристов, проговорил Олег.

Сухов повернулся в тыл, в бинокль пытался рассматривать поле, по которому под жестоким огнем врага прошел его батальон. До