Бородинское поле - Иван Михайлович Шевцов

Мины и снаряды теперь их не беспокоили: они ложились дальше, за проволокой. Зато пули… Они посвистывали над головой, щелкали в снегу справа и слева, иногда у самого носа. Наши бойцы не отвечали на огонь, не хотели себя демаскировать. Да и куда стрелять?

Святослав лежал впереди всех на правом фланге взвода. Невдалеке от него на кого-то ворчал Ильин. Перед Святославом шагах в двадцати что-то чернело. Святослав пополз. Перед ним оказался припорошенный снегом железный бак бензовоза, сброшенный под откос, возможно, еще в осеннюю распутицу. Об этот бак дзинькали пули. Вскоре сюда приползли Ильин и три бойца. Какое-никакое, а все же укрытие. Отсюда удобней было наблюдать за противником.

Сразу же после залпа «катюш» в расположении немцев в разных местах вспыхнуло два пожара. Полыхали ярко, как гигантские факелы.

– Автомашины, – глухо определил Ильин и затем неожиданно прошептал: – А что, если эта цистерна заминирована или фугас под ней заложен? Немцы ждут, когда мы к ней сбежимся, а потом крутанут ручку – и мы все взлетим на воздух.

«И такое возможно», – подумал Святослав, выглядывая из-за цистерны, а вслух вполголоса сказал:

– Бьют из двух танков.

– Тот, что левей, теперь нам не страшен, не достает.

– Нас не достает, зато первому взводу от него достается, – озабоченно заметил Святослав. – И что они не сделают бросок вперед, в мертвую зону…

– От того уйдешь, под другой голову подставишь и навек угодишь в мертвую зону. Вот зараза, – выругался Ильин. – Наверно, днем пристрелялся. И, как назло, эта дурацкая, сволочная луна.

…Голубев шел в направлении тыла выполнять приказание Сухова. На разрывы мин и снарядов не обращал внимания: обвык. Шел и размышлял сам с собой: «А почему этот комбат мной командует, когда я ему не подчиняюсь? Мы – разведчики. И как это я так слапшил? Пусть бы своего послал. Ради чего это я от своих ушел, и что я скажу своему лейтенанту? Не имеет права чужими распоряжаться. И где я потом своих буду искать? Да к тому ж и капитана Думчева я знать не знаю. И где я его должен искать, да к тому же ночью? Вот чепуха-то какая вышла. Нет, Пашка, не везет тебе: всегда с тобой что-нибудь да приключится».

Первыми, кто повстречался ему, были два связиста. Они тянули провод туда, откуда шел Голубев.

– Ребята, артиллеристов, часом, не встречали? – обратился к ним Голубев.

– Там, – ответил один и кивнул головой в обратную сторону.

А второй полюбопытствовал:

– Тебе какие артиллеристы?

– Капитан Думов, – сказал Голубев.

– Думчев, – поправил первый связист – и опять кивок головой:

– Там.

А второй пояснил:

– Иди по нашему проводу, провод до Думчева доведет.

– А язык до Киева, – пошутил первый.

«Черт те что, – подумал Голубев о связистах, – ходят под боком у смерти и еще шутят. А может, так и надо, так легче, и мысли всякие черные в голову не лезут. А помирать, так все равно один раз».

Впереди показалась необычная упряжка: пара лошадей тащила большие сани, на которых несолидно громоздилась 76-миллиметровая пушка. Лошади проваливались в снег, полозья врезались чуть ли не до земли, один боец правил лошадьми, несколько человек легонько подталкивали пушку. Голубев обратился сразу ко всем:

– Ребята, капитана Думчева мне надо.

– Я – Думчев, – послышался из-за пушки угрюмый голос.

Перед ефрейтором появился сутулый командир, увешанный автоматом, биноклем, полевой сумкой и пистолетом. Ресницы его и брови, впрочем, как и у солдат-артиллеристов, толкающих пушку, густо покрывал иней. Края поднятого овчинного воротника также заиндевели. И все это придавало командиру суровый, грозный вид.

Голубев на ходу объяснил все, что приказал ему Сухов. Думчев выслушал молча. Голубев ожидал, что сейчас этот артиллерийский капитан начнет его спрашивать, где огневая точка, которую надо подавить, то есть танк. Но вместо этого капитан попросил:

– Помоги ребятам, чтоб быстрей на огневую позицию выйти, пока твой Сухов не начал отступать.

– Он не мой, товарищ капитан, – вежливо отозвался Голубев. – Я сам из разведроты.

– Вон ты кто… бесстрашный разведчик. Значит, нам повезло.

…Жарко полыхали две автомашины, выбрасывая в зеленое небо черные клубы дыма, и на фоне пламени зловеще чернели печная труба сожженного дома и сломанное старое дерево. Несколько минут Ильин и Святослав из-за цистерны, в пустую утробу которой по-прежнему падали пули, наблюдали за селом. Нужно было выявить огневые точки. Уже обнаружены два танка на разных концах села. Они вели огонь из пулеметов. Ближе, очевидно из окопов, стреляли пулемет и автоматы.

Самонадеянный Ильин не имел привычки с кем-либо советоваться, во всем, даже в мелочах, он вел себя самостоятельно, подчеркивая свою независимость. А тут вдруг спросил заместителя политрука, которого и видел-то всего несколько дней и с мнением которого едва ли намерен был считаться:

– Ну, что будем делать, комиссар?

Возможно, он вспомнил о потерях своего взвода во время вчерашнего наступления и опасался сейчас еще больших потерь; возможно, хотел проверить себя, утвердиться в своем решении, а может, просто ему захотелось польстить юному замполитруку.

Но Святослав не уловил в словах командира взвода ни скрытой иронии, ни заурядной шутки. Он принял обращение Ильина как должное. Да, здесь он, Святослав Макаров, комиссар, он исполняет в данное время обязанности политрука роты, представителя партии, и он должен вести себя соответственно своему высокому положению. А то, что положение его высокое, Святослав сознавал сердцем и разумом и был горд оказанным ему доверием. С первого дня наступления 32-й дивизии в мыслях Святославу сопутствовал образ героя Гражданской войны Ивана Кочубея. Пылкая фантазия юноши рождала светлую высокую мечту, и он уже видел себя Кочубеем наших дней. Он жаждал подвига и конечно же славы, помнил слова Максима Горького о том, что в жизни всегда есть место подвигу, а коль так, то он непременно совершит подвиг, даже если для этого потребуется отдать свою жизнь. В этом он видел свой священный долг. И потому вопрос младшего лейтенанта Ильина не застал его врасплох, не удивил и не озадачил.

Святослав знал, что делать дальше. Наступать, совершить тот последний и самый трудный, самый рискованный рывок в стан врага, чтобы сразиться с фашистами лицом к лицу, сцепиться в смертельной схватке и победить. Но все это будет потом, там, на бывшей улице, в садах и огородах бывшего села, где теперь окопался враг. А сейчас надо просто встать и пойти под пули – навстречу смерти во имя жизни. Труден и, что говорить, страшен этот первый шаг, он труден всегда, везде и во всем. Но кому-то надо сделать этот шаг, первый шаг. И еще