Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

Наконец в последней главе своего труда «Управление армией» Герч на стр. 159 говорит, «что силы противника, занимавшие позицию на Танхэ, произвели на Куроки подавляющее впечатление», а на странице 160 так отзывается о деятельности гвардии: «Во время первого периода Ляоянской битвы гвардейская дивизия решила успешно весьма трудную задачу, так как атаковала и отбросила превосходные силы противника (мы ушли сами 14-го по приказанию Куропаткина и отчасти из-за желания отступать Иванова). Как сам Хосегава, так и его ближайшие помощники проявили энергию и осмотрительность. С особенно хорошей стороны выказал себя Асада, деятельности которого японцы обязаны большею частью своих успехов; этим он как бы загладил свое бездействие 18 августа. Но бой 13 августа, как кажется, на всегда исчерпал его энергию. Уже 15-го, во время преследования, он действует ощупью, а 17-го выказывает полную несостоятельность. В этот день действия его препятствуют гвардии выполнить свою задачу».

На основании всего описанного двумя представителями военного искусства, сопровождавшими в боях под Ляньдясань, – один штаб Куроки, а другой японскую гвардию, мы, участники боев против императорской японской гвардии, – можем быть теперь уверены, что честно выполнили свой долг и даровали славу русскому оружию. Наша победа признана не только нами, но и нашими врагами, и мы не нуждаемся в каком-либо приукрашивании фактов и данных, в их подтасовке и подрисовке, как делают это Мартынов и ему подобные. История отдаст справедливость скромным и непопулярным.

Глава V. Бой у деревни Тасигоу 14 августа

Ночь прошла совершенно спокойно в отношении противника, но, конечно, отдыхать не пришлось: установление связи с непосредственным начальством, с Зарайским полком, а главное забота об эвакуации раненых своего отряда и зарайцев, которых, кажется, было всего около 150 человек.

Ночью пришло приказание Начальника 3-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии генерал-майора Кашталинского оставаться на предстоящий день на занимаемых накануне позициях и обороняться во что бы то ни стало. Тон приказания был таков, что не допускал и помысла об отступлении. К 6 ч. утра отряд занимал ту же позицию, на (восточном) берегу долины Павшугоу – Тасигоу: обе роты по гребню; левый фланг их в этот день не соприкасался с правым флангом войск генерала Столицы, так как между расположением 12-го стрелкового полка и нашим оставался небольшой интервал. Не стояла более на позиции и конно-горная батарея пограничной стражи; я предполагал сперва, что она переменила позицию, ввиду возможности открытия ее месторасположения противником накануне, но потом убедился, что батарея участия в бою не принимала, а между тем ее содействие нам в этот день было бы очень полезно. Все казаки отряда стали в резерве, потому что к нашему правому флангу уступом назад протянулся Зарайский полк, и не было надобности занимать сопку, на которой накануне была расположена сотня Черноярова. Я приказал Желтухину, командовавшему казаками, стать возможно укрыто, вне выстрелов, так как был уверен, что японцы в этот день вытащат наконец артиллерию, т.е. исправят свою ошибку предшествующего дня, и, конечно, будут искать наши резервы, стреляя на поражение площадей.

Отряд составил крайний правый фланг всего боевого участка г. Столицы, которому нас подчинили на этот день; указания, полученные от него, все-таки уже намекали на возможность отступления: так, нам ставилась задача упорно удерживать свою позицию лишь до отступления 12-го полка, которое и прикрывать; кроме того, было сообщено, что «вероятно, придется удерживаться до 5 час. дня».

Теперь это вполне понятно, так как командующий армией еще в ночь на 13 августа приказал генералу Иванову начать отступление, вследствие тактической неудачи на левом фланге (потеря на левом фланге Анпинской позиции высоты № 273 у деревни Пегоу) 10-го корпуса, своим отходом обнажавшего левый фланг 3-го Сибирского корпуса, но нам было странно, неприятно слышать даже о возможности отступления, ибо мы сражались уже трое суток вполне победно. Генерал Куропаткин в своей резолюции на докладе генерала Иванова о необходимости отступления говорит, что «так и было предположено». Да, может быть, по его стратегии и тактике «терпения», оставление победно обороняемой Ляньдясаньской позиции составляет шедевр военного искусства, равный отходу от Ляояна, но мы маленькие люди, честно исполнившие свой долг, не уступавшие ни шагу противнику и даже его преследовавшие, отлично сознавали уже тогда, что командующий губит все дело, играя в руку врагу и только развращая дух нашей доблестной армии.

Нельзя не заметить, что 11, 12, 13 и 14 августа серьезный бой велся исключительно на Восточном фронте Маньчжурской армии; спрашивается, отчего генерал Куропаткин не желал лично руководить боем, а предоставил это занятие генералу Бильдерлингу, выказавшему себя неспособным, допустив 10-й корпус слишком быстро очистить весьма сильную позицию. Правда, в некоторой степени командующий сам руководил действиями войск на Восточном фронте, отдавая непосредственно некоторым начальникам свои распоряжения (я приведу позднее еще некоторые доказательства, описывая действия или, вернее, наше бездействие 15 августа): так 35-я дивизия была прислана на подкрепление 3-го Сибирского корпуса по его личному приказанию; отступление с Ляньдясаньской позиции предписано лично им. Вернее всего будет признать, что и здесь применена обыкновенная система нашего полководца: кое-что указывать и чаще всего по мелочам, а все-таки иметь какое-нибудь лицо, на которое можно было бы свалить ответственность в случае неудачи[49]; в данном случае он отыгрывался на генерале Бильдерлинге. С легким сердцем доносил великий представитель стратегии терпения, последователь Кутузова, об оставлении им Ляньдясаньской и Анпинской позиций, а между тем именно в этом отступлении и заключалось начало нашего поражения под Ляояном. На этом вопросе считаю необходимым остановиться подробно.

Японцы вели одновременно две огромные операции: одну против Порт-Артура, другую против Маньчжурской армии. Многие стратеги считают крупной ошибкой с их стороны одновременное преследование двух целей, ибо они не располагали сразу достаточными силами, чтобы, обложив первоклассную крепость, нанести решительный удар врагу в поле. Положительное решение вопроса стратегией состоит в том, чтобы прежде всего сосредоточить все силы для достижения одной главнейшей цели, а в данном случае важнее всего было покончить с Маньчжурской армией, так как, при условии полного господства на море, достигнутого японцами с минуты неожиданной атаки на нашу Тихоокеанскую эскадру в ночь с 26 на 27 февраля, падение Артура было обеспечено в случае поражения русских войск в Маньчжурии (так на самом деле оно и случилось); наоборот, даже взятие Артура не могло дать японцам выигрыша кампании, если бы они потерпели неудачу в поле; наконец успешное ведение осады могло быть всегда остановлено