Военная разведка России в борьбе против Японии. 1904-1905 гг. - Евгений Юрьевич Сергеев

«Никаких подсчетов сил наших и сил наших противников он не делал, и указать мне, какое же число батальонов, батарей и сотен нам надо еще прислать на Дальний Восток, не мог или не хотел сказать. Последнее маловероятно. Ему казалось, однако, совершенно правильным, что положение Порт-Артура пока не обеспечено, и, кроме того, он высказывал мысль, что японцы не могут сделать высадки одновременно всеми силами и что поэтому мы должны стремиться иметь достаточные силы для отражения первых эшелонов»[145].

Поразительно, но это все, что мог сообщить военному министру офицер, которому по самому роду службы следовало иметь точные суждения о предмете беседы!

Характерно, что отсутствие точной информации о численности сил противника приводило к телеграммам, аналогичным одной из отправленных Куропаткиным адмиралу Алексееву еще до начала войны. В ней министр рекомендовал наместнику при планировании будущих операций иметь в виду, что «один русский солдат может равняться сорока японцам»[146].

Как уже отмечалось выше, сведения, поступавшие в Главный штаб из разных источников, противоречили друг другу, причем численность японского десанта на материк варьировалась от 150 до 500 тыс. солдат и офицеров[147]. В реальности военная разведка России допустила просчет с определением величины резервных и территориальных войск, которые могли быть отмобилизованы и направлены в Маньчжурию для пополнения 12 кадровых дивизий Страны восходящего солнца. Уже к маю 1904 г. японцы имели на фронте более 200 тыс. человек, а к моменту заключения мира их общий состав был доведен до 442 тыс., тогда как на Японских островах оставались еще 20 тыс. войск резерва[148]. Общее же число подданных императора Муцухито, мобилизованных в действующую армию и флот на протяжении февраля 1904 – сентября 1905 г., составило, по разным оценкам, от 1 млн 185 тыс. до 1 млн 500 тыс. военнослужащих, из которых безвозвратные потери достигли 14,6 %, а с учетом раненных и больных примерно 30 %[149].

Следует отметить, что дискуссия о точной численности противоборствовавших сторон не утихает и сегодня. Свидетельством тому служат, например, сайты Интернета и последние по времени журнальные публикации[150].

Впрочем, ошибочными оценками количественного состава войск грешили и японцы. По откровенному признанию видного политического и военного деятеля Страны восходящего солнца конца XIX – начала XX вв. Кикудзиро Исии, «обе стороны чрезвычайно сильно преувеличивали свои действительные силы и средства, и каждая из них была очень плохо осведомлена о положении другой. Никакой шпионаж и никакая разведка не могли бросить свет на действительное положение вещей»[151].

Однако в отличие от русских японцы не только проводили самое тщательное изучение противника, но и постоянно укрепляли боевой дух своих вооруженных сил. Игнорирование морального фактора будущей войны, которую в России воспринимали не только как «маленькую победоносную», но, прежде всего, как «колониальную», имея в виду опыт быстрого разгрома отрядов ихэтуаней и цинских войск летом – осенью 1900 г. в северо-восточном Китае[152], не могло способствовать концентрации внимания на подготовке к дальневосточной кампании. Отсюда вытекал скептицизм высшего командования относительно данных военной разведки и предупреждений ее офицеров о необходимости дополнительных мероприятий по повышению боеготовности сил армии и флота в азиатско-тихоокеанском регионе.

Характерно, что впоследствии, подводя итоги маньчжурской кампании, вдумчивый генштабист А. А. Свечин писал:

«Судьба Маньчжурии, по господствующему мнению, должна была решиться на европейских полях сражений. Мы готовились к худшему случаю – к выступлению Японии против нас в момент большой европейской войны»[153].

Хотя справедливости ради отметим, что большинство европейских военных экспертов, особенно в Германии и Франции, разделяло мнение генералитета России о невысоком (по крайней мере, в сравнении с европейскими державами) военном потенциале японцев. На страницах газет и журналов, а также в специальных изданиях печатались утверждения о коррупции в японской армии, низком качестве ее кавалерии, слабой подготовке моряков, неприспособленности солдат к войне в зимних условиях, ограниченности живой силы и нехватке финансовых средств для длительного ведения боевых действий против одной из самых мощных империй начала XX в. Характерен в этом отношении вывод одного из «отцов» геополитики как научной дисциплины, немецкого исследователя графа Э. Ревентлова, сделанный им в 1903 г.:

«Судя же по всем внешним обстоятельствам, нападение Японии на Россию можно считать до такой степени неразумным актом, которого от Японии и ожидать нельзя»[154].

Неудивительно поэтому, что «русские, – говоря словами британского журналиста Ф. Маккормика, – смотрели на японцев примерно так же, как по описанию Геродота, персы смотрели на афинян, достаточно сумасшедших, чтобы атаковать своих противников»[155].

В подтверждение приведенной метафоры сошлемся на мнение человека, который по долгу службы обладал максимальным объемом разведданных о вероятном противнике. Им являлся уже упоминавшийся генерал-квартирмейстер Главного штаба Я. Г. Жилинский, изложивший свое видение ситуации следующим образом:

«Нет сомнения, что японская армия во всех отношениях еще весьма далека от совершенства и никоим образом не может быть сравниваема с главнейшими европейскими армиями, особенно – с нашей»[156].

Таким образом, возникла парадоксальная ситуация, когда, с одной стороны, военная разведка России предоставляла командованию аналитические записки, проникнутые серьезной озабоченностью масштабом военных приготовлений Японии, а с другой – среди офицеров продолжало доминировать представление о стране «желтых карликов» и «нецивилизованных макак». Надо сказать, что оно поддерживалось частью российской прессы, со страниц которой малокомпетентные журналисты утверждали, что Япония – чуждая, враждебная страна, победить которую не составляет большого труда[157].

Очевидный просчет военной разведки России состоял также в игнорировании морального фактора японской армии. Уже постфактум его значение признал сам А. Н. Куропаткин:

«Мы проглядели, в каком патриотическом, воинственном направлении много лет велось воспитание японского народа, проглядели постановку школьного дела в Японии, где вместе с горячей любовью к Родине с малых лет подготавливались даже в начальных школах будущие воины. Проглядели, с какой гордостью служили японцы в своей армии и с каким глубоким доверием и уважением относился народ к ней. Проглядели железную дисциплину в этой армии. Проглядели роль самураев-офицеров в армии. Мы совершенно не оценили значения того возбуждения против нас, какое явилось после лишения японцев результатов их побед над Китаем»[158].

Кроме того, можно сказать, что Россия начала дальневосточную кампанию в момент, когда военная разведка столкнулась с необходимостью адаптации к условиям совершено новой, индустриальной стадии развития вооруженных сил, требовавшей иных методов и форм обеспечения безопасности империи. Их разработка обусловила потребность в скорейшем выведении военной разведки из эмбрионального состояния, в котором она пребывала к началу XX века.

Не стоило также упускать из вида региональные особенности вспыхнувшего конфликта, далеко не